Книга Несбывшаяся жизнь. Книга 2, страница 71 – Мария Метлицкая

Лиза стояла у кроватки.

— Я здесь, рядом, слышишь? Я здесь, Антошенька, здесь, и всегда буду рядом.

Конечно, взяла отпуск, дни положенные, не отгулянные, и неделя за свой счет. Никто не возражал, все знали ситуацию.

Кстати, на рождение внука родная поликлиника собрала деньги и подарила коляску. Неожиданно, но приятно.

И началась суета, которая всегда приходит с появлением младенца.

Мария, старающаяся изо всех слабых сил, всплескивала руками.

— Нет, ну как это? – не переставала удивляться она. – Чтоб такой клоп, такой птенец – и всех построил! Всех на уши поднял, все бегают, суетятся, хороводы вокруг него водят: не спят, беспокоятся, говорят только о нем, – а ему хоть бы хны! Лежит себе и похрюкивает! Пукнет – вся семья вокруг кроватки. Чихнет – жизнь закончилась! Заплачет – у нас вселенский потоп!

Помощь от Марии, которую после болезни оберегали, все же была: поставить чайник, почистить картошку, сварить макароны. Открыть форточку, чтобы проветрить квартиру. Вовремя погреметь погремушкой, спеть песенку.

— Ах ты, клопишко крохотный, ах ты, зайчишка! – напевно ворковала она. – Кто теперь у нас генерал? Кто руководитель? Правильно, ты! Не бабка твоя Лизавета, а ты!

Слуха у Марии не было, и ее попытки успокоить ребенка оборачивались обратным: малыш умолкал, смотрел на нее во все глаза, в которых читался нарастающий испуг – и через минуту заходился в отчаянном крике. Испуганная «певица» обиженно замолкала и быстро скрывалась в своей комнате.

— Тоже мне, музыкальные критики! – фыркала она в сторону дочери и внучки. – Подумаешь!

Что касается репертуара, это тоже было смешно – песни Мария помнила исключительно тюремные, то есть те, что пели зэки в поселке: «Окурочек», «Ванинский порт» и «Таганку».

— Ба! – возмущалась Аня. – Ты совсем? Ты кого из него растишь? Уголовника?

А вообще-то младенец Антошка был ребенком спокойным, понапрасну не кричал, ночью спал. Газы и боли в животике, присущие мальчикам, терпел с достоинством: покряхтит, поноет, поморщится, ножки подожмет, да и уснет.

— Золотой ребенок, – повторяла Мария.

Лиза возражала:

— Бриллиантовый.

Внуком она любовалась. Пела колыбельную – свою, собственную, Антошкину. Рассказывала сказки. Он пока ничего не понимал, но слушал внимательно, крепко держа пальчиками бабкин мизинец.

Она умилялась каждой его гримаске, зевку, покряхтыванию, улыбке, осмысленному, по ее твердому убеждению, взгляду.

— Мам, ну ты же доктор! – широко зевала Аня. – Ну какой там осмысленный, какой взрослый? Ну да, у тебя ж не внук – гений. Через год в школу пойдет!

— Гениев нам не надо, – отвечала Лиза, – и в школу он пойдет по возрасту, не болтай ерунды! А взгляд у него и вправду осмысленный! Да что ты понимаешь!

Она обожала его. Он был ее ребенком, абсолютно ее, и – вот же кошмар – ревновала к собственной дочери.

— Как ты его взяла? – взрывалась Лиза. – А голова? Голова провисает! Что ты отняла грудь? Он не наелся! Ну и что, что взвесила? Чему ты веришь – старым весам? Да им лет триста! Он не доел, верни ему грудь!

— Мам, может ты сама? У тебя молоко, случайно, не появилось? Ты проверь!

— Аня! – не замечала подколок Лиза. – Почему ты не гладишь распашонки с обеих сторон? Какой большой, ты в уме? Как это – неохота, ты спятила?

И снова ругались.