Книга Время для счастья, страница 101 – Мария Метлицкая

Но насмехаться он вроде не собирался, а даже наоборот — как-то сник, погрустнел, растерялся.

— Понимаешь, Любка… тут дело такое… Мы, Любань, уезжаем! В смысле — валим отсюда. В Америку. Насовсем. И визы уже получили, и билеты заказаны. Короче, через месяц. — В глаза ей он не смотрел.

Окаменевшая, Люба молчала. Дышать было трудно и больно. Голос пропал, из горла вырвались простуженный сип, клокотанье.

— И ты молчал? — просипела Люба. — Если бы я… не спросила, ты бы молчал? Молчал до конца? До самого конечного конца этого месяца? Ты бы мне ничего не сказал? Просто уехал бы — и все? Я бы позвонила тебе, а там никого? В смысле — пусто?

Он долго молчал. Наконец, ответил:

— Молчал, потому что трус. Боялся. Сказать боялся, реакции твоей боялся. Всего боялся, понимаешь? Как в глаза тебе посмотрю. Что отвечу. Как объясню. Я трус и дерьмо, понимаешь? Вот скажи — зачем тебе трус и дерьмо?

— И вправду — зачем? — усмехнулась она и медленно побрела по бульвару. Потом обернулась: — Только не догоняй меня, умоляю.

А он, кажется, и не думал.

Люба вернулась домой, не раздеваясь, легла на кровать и закрыла глаза. Заглянула мама:

— Любаша, доченька, что с тобой?

— Заболела, — просипела Люба, — мне надо поспать.

Она и вправду уснула и спала долго, до самого утра.

Слышала, как хлопнула входная дверь, значит, родители ушли на работу. Какое счастье, что она одна и что ничего не надо объяснять, а можно просто спать, спать или молча лежать с закрытыми глазами и думать о том, как она несчастна. Потому что все мужчины предатели. Даже ее замечательный Гриша. И еще — что больше никогда, ни за что и никому! Да-да, никогда, ни за что и никому она не поверит.

Потому что если уж Гриша…

Но еще надо выжить. И не умереть от тоски.

Выжила. С Гришей она больше не виделась. Он приходил, оставлял под дверью цветы, писал письма, длинные и короткие, каялся, умолял простить его, писал, что она непременно приедет к нему, непременно, иначе ему не жить. Да, она приедет, и они поженятся! Потому что другой жены он не представляет. Потому что верней и надежней ее нет и не будет. Потому что он любит ее и будет любить. Решение об отъезде было принято задолго до их встречи, и вообще он ни при чем, решение принимали родители.

И остаться в Москве он не может, его не оставят. Он уже говорил с Таней и Леней. «Там, дома, сейчас настоящий дурдом, то, что ты видела, — цветочки, а вот сейчас пошли ягодки! И, как назло, все и сразу: одна из двойняшек, Верка, попала в больницу, а следом за ней дедуля. Все разрываются, особенно Таня, и я не могу — понимаешь, не могу — сейчас их бросить, оставить без помощи». В общем, они собираются, совсем мало времени. Багаж, прививки, прощания с друзьями, куча бумаг — «ты даже не можешь представить!» Леня закопался в бумагах и в книгах, но ничего другого никто от него и не ожидал. Короче, все на Грише и Тане. А дальше были слова о любви. Так много слов, что Любе было смешно… Много слов и много обещаний: писать, звонить, вернуться за ней.

Ничему Люба не верила.

В день перед отъездом он стоял под ее окнами и кричал, что любит ее. К окну Люба не подошла.

А весь следующий день просидела как раз у окна — они жили недалеко от Шереметьево — провожая глазами пролетающие самолеты. И ей казалось, что вот он, его самолет. Или нет, не его?