Книга Незапертая дверь, страница 13 – Мария Метлицкая

— Жена? – рассмеялись девицы. – Какая жена, окстись! Сроду он не был женат, никому в загс утащить Кирку не довелось! А баб – да, по всей России! В каждом городе и в каждом селе. Никого не пропускает, о чем ты! Но наш Кирка не врач, какой Кирка врач? Пару месяцев работал фельдшером на «Скорой», ящик таскал. А потом ушел, надоело. Говорит, что он вольная птица и служить ему не пристало. А что, все правильно. Папашка-то у него в Думе заседает. Не знала? А откуда у него такой крутой «Харлей»? Сам заработал? Сейчас вроде пересел на «Ямаху». Ир, ты не знаешь? – Рассказчица обратилась к соседке.

«Харлей», «Ямаха» – какая разница? Врал. Все время врал. Врач, пашет, чтобы прокормить семью. Делает сложные операции, торакальная хирургия. Скандальная, поддающая и неуправляемая жена, несчастье его жизни.

Господи, как она на это попалась? Но главное, что и в голову не пришло хоть что-то проверить! А ведь могла.

А зачем – ей хотелось ему верить.

Похоронила, ага. Свечки ставила за упокой души. Не верила, что он так запросто и легко мог ее бросить.

Дура, дура! Но самое главное – с того дня боль ушла, как не было. И ситуация, которую она считала все это время трагической, за полчаса стала комической. Классика жанра – поспал с симпатичной влюбленной дурочкой и послал. Прошла любовь, завяли помидоры.

Самое обидное было то, что она так долго страдала.

Ведь знай она это раньше – ну пострадала бы, да. Поплакала. Написала бы еще наивные детские стихи о любви.

А потом бы его возненавидела. А когда ненавидишь – перестаешь страдать.

Три года слез, бессонных ночей и терзаний. Три года страданий и боли. Три года беспрерывной тоски. И три года одиночества.

Три года она избегала компаний, дней рождений и прочих увеселений. Она была в трауре. Ну где еще найти такую дуру?

Услышав все это, Верка закатилась в истерике:

— Получила? Смешно, да? Сейчас тебе смешно, а что было до того? Ох, Катька… – посерьезнела Верка. – Весь мой жизненный опыт говорит об одном: не верь этим козлинам! Встречайся, спи в свое удовольствие, принимай подарки – и все! Используй по полной. Выжимай все, что нужно! И – досвидос, чао-какао! В прерию, к таким же диким козлам. Усвоила?

Катя пожала плечами. Боль ушла, а стыд за себя и злость на него остались.

В общем, пережила.

Через полгода встретила Майка, американца. «Ничего себе женишок! – повторяла Веруня. – Вот этого, Кать, упустить невозможно!»

Он очень нравился ей, этот высокий, светловолосый, голубоглазый очкарик с умным и немного растерянным лицом. Майк неплохо говорил по-русски – еще бы, специалист по Достоевскому, осторожно пробовал русскую еду, морщился от холодца и винегрета, обожал блины и кислые щи, прекрасно знал русскую классику и обожал Чайковского.

Вместе они исходили все музеи и облазили все переулки и закоулки Москвы, пару раз смотались в Петербург, в Кострому и Суздаль. Майк окончательно влюбился в Россию и, внимательно глядя на Катю, говорил, что готов здесь остаться.

Так продолжалось почти восемь месяцев.

А потом Майк уехал в Нью-Йорк, как он шутил, на побывку.

Он звонил каждый день и заваливал Катю фотографиями. Докладывал каждый свой шаг: Майк завтракает, Майк идет за газетами, Майк в магазине – перечень покупок прилагался. Майк на вечеринке у старых друзей, Майк в клетчатой пижаме отходит ко сну.