Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 72 – Ирина Савицкая

Она сбросила вызов, не дожидаясь ответа.

— Скажет? — спросил Савва.

— Нет, — ответила Вера. — Она останется. Она не умеет проигрывать.

— Значит, война продолжается.

— Значит, продолжается.

Савва. Тот, кто не умеет прощать

Я не сплю по ночам уже который месяц, и это не из-за кошмаров, как думает Глеб, а из-за того, что я боюсь пропустить момент, когда она закричит. Алиса кричала во сне первые месяцы после аварии, и я просыпался от её криков, хотя её уже не было в живых, и это сводило с ума, потому что невозможно защитить того, кто уже мёртв. Потом крики прекратились, и я думал, что отпустило, что время заживило раны, но нет — просто звук сменился на другой. Теперь это дыхание Веры, тихое, всхлипывающее, когда ей снится что-то плохое, и я слушаю это дыхание и считаю вдохи. Один, два, три, четыре, и если вдруг оно остановится, я застрелюсь, без шума, без прощальных записок, просто выключу свет, потому что без неё мне не нужен ни свет, ни воздух, ни этот город, который я мог бы сжечь дотла.

Глеб думает, что я каменный, что у меня нет нервов, что я могу спать на гвоздях и просыпаться по команде. Он ошибается, просто я научился прятать страх за татуировками, за черепами и пламенем на пальцах, за её именем — Алисы, выведенным готическим шрифтом прямо над сердцем. Теперь мне надо выбить другое имя, но я не могу, потому что если я выбью «Вера», то признаю, что она заменила ту, первую, а она не заменила, она просто пришла и встала рядом, и я, идиот, разрешил, и теперь не знаю, как жить с этим разрешением.

Я помню тот гараж до мельчайших подробностей, до запаха бетона и крови, до того, как лампочка мигала и отбрасывала тени на стены. Её глаза — испуганные, но с какой-то искрой, которую я не смог погасить, хотя очень старался. Я хотел сломать её, раздавить, превратить в послушную куклу, которая будет плакать по ночам и бояться моего имени, а она сломала меня, и я понял это в тот самый момент, когда она кончила в первый раз, подо мной, на бетоне, с криком, в котором было не только отчаяние, но и что-то другое, что я не мог назвать, потому что никогда не испытывал. Не я взял её, она взяла меня, за горло, и не отпускает до сих пор, и когда она сжимает пальцы на моей шее по ночам, я не сплю от удовольствия, а не от страха.

Иногда я ненавижу её за это, за то, что она заставляет меня чувствовать, за то, что я смотрю на неё и забываю, что такое пуля в живот и что такое страх смерти, за то, что боюсь не за себя — за неё. Это слабость, а слабых убивают, я знаю это с десяти лет, когда мать умерла у меня на руках, а я не мог ничего сделать, потому что был маленьким и слабым. Но когда она улыбается той улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается и становится тепло, даже когда на улице зима, я готов быть слабым, готов умереть, готов убить, и всё в любом порядке, лишь бы она продолжала улыбаться.

Она не знает, что я храню под подушкой, и слава богу, потому что если бы узнала, то, наверное, испугалась бы или, наоборот, заплакала, а я не выношу её слёз. Там не пистолет, не нож, не деньги, а её больничная форма, та самая, которую я сорвал в гараже, с треснутыми пуговицами и запахом дешёвого мыла и крови. Я засунул её в пакет и спрятал в сейф, и иногда, когда остаюсь один, достаю и нюхаю, и Глеб застукал меня один раз, зашёл без стука, а я сидел на кровати с этой тряпкой в руках и не мог объяснить, что со мной происходит. Он сказал: «Ты больной», а я ответил: «Да, но это моя болезнь, и я не хочу лечиться». Вера — моя болезнь, моя самая сладкая, самая смертельная, и я надеюсь, что лекарства от неё не существует.