Книга Вне конкурса, страница 28 – Софья Ларская

— Вы понимаете, во что вы ввязываетесь? — спросил он, не оборачиваясь. — Соколовский-старший — мой давний оппонент. Он считает, что университет — это инкубатор для его прислуги. Но он очень силен. Его связи в прокуратуре...

— Поэтому мы пришли к вам, — перебила Василиса. — Вы — председатель комиссии по этике. Вы — человек, чье слово в ректорате весит больше, чем все взносы Соколовского. Если вы поддержите Дениса в его чистосердечном признании...

— Признании? — Громов обернулся. — Вы хотите, чтобы он признался?

Я встал. Внутри всё вибрировало от странного, почти пугающего облегчения. Хватит бегать. Хватит быть инструментом в руках отца и Кристины.

— Да, — сказал я, и мой голос прозвучал твердо, как никогда раньше. — Я готов. Я признаю, что был в той лаборантской. Я признаю, что вел себя неподобающе студенту МГУ. Но я сделаю это публично, приложив доказательства шантажа. Я не позволю им использовать Василису как рычаг давления. Если я должен уйти с факультета, я уйду. Но не по их правилам.

Громов подошел ко мне вплотную. Я ждал презрения, но увидел тень уважения.

— Ваш отец, Денис, всегда был человеком без хребта. Он считал, что всё в этом мире — сделка. Я рад видеть, что вы в этом смысле пошли не в него.

Слова о том, что мой отец — человек без хребта, отозвались во мне глухим согласием. Весь «Монолит» держался на взятках и страхе.

— Теперь вы, — Громов посмотрел на Васю. — Вам придется выступить свидетелем. Шиловы попытаются вас уничтожить. Они выльют на вас столько грязи, сколько вы не видели за всю жизнь в своем городке. Вы готовы к этому?

Василиса посмотрела на меня. В её взгляде было столько веры, что у меня едва не поехала крыша.

— Я готова, профессор. Я приехала сюда учиться защищать людей. Думаю, это отличная практика.

— Хорошо, — Громов кивнул. — Тогда мне нужно сделать несколько звонков. Сидите здесь и ждите.

Когда дверь за профессором закрылась, в кабинете воцарилась оглушительная тишина. Я медленно обошел стол. Вася замерла, боясь пошевелиться. Я положил руки ей на плечи — тяжелые, горячие. Через тонкую ткань блузки я чувствовал жар её кожи. Этот жар прошибал меня насквозь, плавя остатки моего цинизма.

— Почему ты это делаешь? — мой голос сорвался на шепот, в котором было всё: и злость, и дикая благодарность. — Я ведь испорченный, Вася, поломанный. Зачем ты рискуешь собой ради меня?

— Ты не поломанный, — она закинула голову назад, глядя на меня снизу вверх. Её сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. — Ты настоящий. Самый настоящий из всех, кого я встречала в этом городе.

Внутри меня что-то окончательно взорвалось. Все барьеры, которые я строил годами, рухнули под её взглядом. Я склонился ниже, вдыхая её аромат, который теперь стал моим личным наркотиком.

— Я так хочу тебя поцеловать, что у меня руки сводит, — признался я, и этот шепот был сокровеннее любой исповеди. — Но я боюсь, что если начну, то уже не смогу остановиться.

Василиса не ответила. Она просто подалась вперед. И я сорвался.

Поцелуй был яростным, со вкусом кофе, адреналина и нашей общей безнадежности. Я вцепился в неё, мои пальцы зарылись в её волосы, притягивая ближе, вжимая в себя. Я хотел впитать её, спрятать от всего мира. Это была не просто страсть — это была попытка выжить. Я застонал в её губы, теряя контроль, чувствуя её руки на своей шее. Я оторвался лишь на мгновение, чтобы оставить дорожку поцелуев на её шее, именно там, где бешено билась пульсирующая жилка.