Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
Сегодня Денис уехал ночевать на ту квартиру, и весь вечер был в нашем распоряжении, поэтому уже часов с пяти я ходила вокруг бабушки кругами, дожидаясь, пока она закончит все свои дела и мы сможем сесть и продолжить. И вот мы сели и… продолжили. — Но родилась мама, да? — Да. Дед у меня роды и принимал, все случилось у него дома. — Бабуль, ты жалела, что не мальчик? Что ей ответить? — Первые пару дней да, жалела, но потом прикипела к малышке всей душой и радовалась, что девчонка, – я посмотрела на внучку, будто бы спрашивая у нее: «Ну что, рассказывать тебе дальше?» «Хочешь ли ты знать дальше?» Когда Люсеньке было месяцев девять, это уж было начало лета сорок третьего, на отца пришла похоронка. Мама тогда аж посерела вся, до того ей тяжко было. А у меня… знаешь, будто все выкипело, я фашистяк и раньше ненавидела, они отняли у меня Анджея, а теперь, после получения отцовой похоронки, так и вовсе будто все опустело внутри – решила я на фронт идти. Отговаривали меня все – и мама, и дед Мирон, мол, и дитя у тебя, и ты тут нужнее… Но ничего я этого слышать не хотела. Сестры мои за год тож чуток подросли, Варька уже до́бро с хозяйством управлялась, Дашка ей уж в хорошие помощники годилась, да и Яся маленькая стала не такой обузой. А наоборот – вместо куколок нянчила мою Люсеньку. Мне порой так тепло делалось, что имечко это родное в семью вместе с моей дочуркой вернулось. Вроде как снова все были вместе. Сорок третий – самое пекло войны было. Шел немец, выжигая все кругом, кабы не болота наши – не сдюжить было б Полесью, и так сколько всего разрушено было – не пересказать, все, что им не пригождалось, истребляли нещадно, целыми деревнями людей жгли. Лють лютая. Я своим-то и заявила, что коли дед Мирон не поможет мне в партизаны пристроиться, то я сама пешком до линии фронта дойду, и никто меня не остановит. Дед тогда покряхтел, поохал, но согласился с командиром партизанским поговорить, а уж там дальше – как получится. «Не подведи меня, дед, – я глянула ему в глаза, – не жульничай, раз обещал – поговори, а то… ты меня знаешь!» «Ты это… Нютка, давай-ка охолони, нечего тут мне условия ставить. Сказал же, поговорю», – кажется, дед Мирон осерчал. Редко мы с ним ссорились, да я даже и не помню когда. Через три денька я снова к нему пришла, а у него уж и командир сидит. «Ну что, девица-красавица, ты, что ли, воевать собралась? – оглядел он меня с головы до пят, – на лицо пригожа, да худовата». «А я не лицом с фашистами воевать собралась, да и не худобой своей», – встала я подбоченясь. «Языкастая», – ухмыльнулся командир. Был он невысоким бородатым дядькой с большими руками и широкими плечами. Сбитенький такой, коренастый. Небольшие глазки подпирали румяные от летней жары щеки, смотрел он открыто, с лукавинкой. Еще раз меня оглядел: «Стрелять-то хоть умеешь?» «Хм… – я махнула ему рукой, – пошли». В сенях захватила дедову винтовку и вышла на двор. Дед Мирон неспешно вышел за нами, предвкушая веселье. «Ну че, куда попасть?» «Прям вот как? – улыбнулся партизан. – Видишь во-о-о-о-н ту шишку?» И он указал на высокую елку, у которой на верхушке мостились шишки. Недолго думая, я подняла винтовку, прицелилась – р-р-раз, и снова р-р-раз, и еще р-р-раз. Четыре шишки, что были одна другой выше, грохнулись о землю. Последней пулей я две сразу сбила. |