Книга Помоги мне умереть, страница 189 – Наталия Лирон

Он дёргает меня за штанину:

— Мам…

— Я не могу. – Кладу шприц и в бессилии сажусь рядом с ним, понимая, что действительно не смогу.

Он подтягивается изо всех сил и почти садится на кровати, стараясь усмирить отдышку и говорить ровно:

— Будет только хуже, ещё хуже. И всё равно этим закончится. Пожалуйста, мам, я умоляю тебя. Умоляю. Ты же любишь меня?

Сердце трясётся в груди рваным ритмом, нелепо стукаясь о рёбра, будто о клеть:

— Люблю, сыночек, очень люблю.

— Это самое большое, что ты можешь для меня сделать, – в глазах пронзительная настойчивость и мольба, – помоги мне умереть, мама.

Он знает, о чём просит. Знает, чего хочет. Но я не могу.

Тишина падает мне на голову неожиданно, окружая пространством без звуков. Тишина забирает с собой все мысли и чувства. Нет ничего. Только действие.

Встаю, беру шприц.

— Спасибо, мамочка, я люблю тебя, очень люблю. – Мой сын благодарит меня за то, что я собираюсь его убить.

Вкалываю иглу в прорезиненный порт катетера и… не могу, не могу, не могу.

— Пожалуйста, – в его глазах слёзы, – так больно, пожалуйста…

Жар колотит изнутри, время замедляется, останавливаясь.

Смотрю в его глаза и вижу прозрачность вечности, которая готова принять его в ласковые руки. Там нет боли.

— Я очень тебя люблю. – Голос едва слушается меня.

— Да. – Он кивает.

Вдавливаю поршень, вижу, как подрагивают его веки и закатываются глаза. Не раздумывая, беру второй, быстро вставляю иглу в катетер и нажимаю снова.

Секунда, две… его голова запрокидывается, тело обмякает, расчехляю третий шприц, чтобы набрать… Аппаратура начинает сходить с ума, падает кислород, давление… И мне хочется зажать уши – звуки обрушиваются на меня камнепадом – громко. Очень громко.

Пустые банки, шприцы и чехлы от игл кидаю в сумку, туда же кладу и нераспечатанный третий флакон.

Сажусь на пол, складываясь улиткой, утыкаюсь лбом в холодный линолеум.

Аппаратура орёт, сердечный монитор захлёбывается тахикардией. Топот ног в коридоре…

Медсестра, врачи.

Фёдоров резко дёргает кровать Егора, выдвигая, чтобы было больше места, смотрит на датчики, опускает подголовник.

— Реанимационный набор. Адреналин. Атропин.

— Не надо, – слабо говорю я и не узнаю свой голос.

— Что? – переспрашивает он, не расслышав.

— Не надо, – я поднимаю голову, – пожалуйста, не надо, доктор. Я подпишу любые бумаги. НЕ НАДО РЕАНИМАЦИИ.

— Но я не могу! – Врач смотрит на меня. – Я должен, Марина…

— НЕТ! – почти кричу я. – Пожалуйста, нет!

— Всем стоп, – он делает шаг в сторону, – Марина, вы уверены?

Я знаю, возможно, он что-то нарушает, возможно, не имеет права, но всё-таки он останавливается.

— Да, – но я смотрю не на врача, а на Егора, – уверена.

— Хорошо.

Мир на мгновение замирает, прежде чем я осознаю следующее действие.

Фёдоров отключает звук машины, и теперь она показывает сердечные всплески молча.

Тахикардия замедляется, переходя в брадикардию. Тишина снова обступает со всех сторон – плотная, густая, и мне кажется, я захлёбываюсь в ней, тону, погружаясь на дно, но не сопротивляюсь. Пусть…

Ещё один сердечный всплеск, ещё и… потянулась сплошная линия. Пусть…

Створки тишины смыкаются надо мной, отъединяя от мира. Боль в ушах. Глубина. Илистое дно безмолвия. Пусть… за тишиной приходит пустота. И темнота. Пусть…