Книга Прикованная, страница 79 – Наталия Лирон

— Держи, бабушка. – Врач передала ей завёрнутую в простынку малышку.

— Ох. – Она приняла кричащий комочек.

Это было что-то удивительное, чего она раньше никогда не ощущала, никогда не осознавала. Тепло, свет, счастье, радость. Чистая любовь, сияющая ровными лучами внутри. Елене даже стало немного стыдно, она никогда не чувствовала ничего подобного к своей дочери.

— Смотри, смотри, малышка, это мама, – Елена поднесла девочку к Кире и положила на грудь, – да-да, держи, вот так, аккуратно.

— Ты можешь приложить её к груди, – сказала врач.

Кира вложила в крохотный ротик сосок и тут же дёрнулась, наклоняясь:

— У неё же ещё нет зубов, да?

Девочка затихла, жадно ухватив маленькими губками грудь.

— Да, – засмеялась Елена, – это не зубы, а сосательный рефлекс. Ну, что, как назовёшь?

— Мам, она рыжая, – Кира трогала мягкий пушок на головке, – она абсолютно рыжая.

— Есть в кого.

— Я назову её Алика.

— Как? – удивилась Елена.

Кира поморщилась, когда дочка чувствительно прихватила грудь:

— Алика, а коротко Ляля, Лялька. Алика Глебовна не годится, Алика Сергеевна – тем более. Тогда… Будет Алика Васильевна, как ты, по дедушке. И Киселёва, как я и ты. А-ли-ка Василь-ев-на Ки-се-лё-ва. Хорошее имя. Весёлое.

Елена усмехнулась:

— Очень весёлое. Ты уверена?

— Да.

– Да-да, мамочка, я скоро приеду. – Его голос доносится отовсюду и ниоткуда.

– Хорошо, я тебя буду ждать. – Я смотрю в ближайшую камеру.

– Машеньке сегодня нездоровится, – продолжает он, не меняя тона, – посидим вдвоём.

– Конечно. – Я и не думаю показывать, что меня это хоть как-то волнует.

Странно. По заведённым им правилам, если каждая из нас делала что-то, что ему не нравилось, наказывали другую. А тут… «Машеньке нездоровится». И где он слова-то такие взял?! Хотя… может быть, это не наказание, а ей и правда нездоровится? Бывают же совпадения.

Я обвожу глазами комнату: как немного человеку нужно на самом деле – чтобы был клочок своего пространства и горстка собственных вещей. Свобода купить себе еду, сходить в туалет, когда за тобой никто не наблюдает, лечь спать в выбранной тобой кровати и открыть самой себе дверь – так мало и так много!

У меня всего этого нет.

Я снова пытаюсь организовать себе календарь с поправкой на три дня. Я решила считать, что в транквилизаторном забытьи мы пробыли именно столько и сейчас – середина сентября. В аккурат пятнадцатое. Моя третья годовщина жизни в подвале. От этой мысли становится жутко. Это странное, двойственное ощущение. Каждый раз, когда приходит этот день, я пытаюсь понять и вспомнить: где, как и что я сделала не так и что могла изменить. Наверное, всё. С самого начала.

Глупость человеческая в том, что мы верим людям. И даже если не верим, то… всё равно верим. Это звучит странно. Но нам становится неловко не впустить кого-то в дом или не пойти куда-то, если зовут. Мы же хотим быть хорошими девочками и мальчиками и не задумываемся о том, уйдём ли потом из гостей, куда так ласково зазывают, выйдем ли из машины, когда так радушно предлагают подвезти. Никто и никогда не задумывается об этом, потому что никому и в голову не приходит, что приглашает в гости маньяк-убийца или подвозит насильник-извращенец.

Мы все доверчивые идиоты, которым и в голову не приходит, что у кого-то, кто так солнечно и открыто улыбается, как Владимир, могут настолько поехать его сумасшедшие насквозь мозги. Я злюсь на себя, я всё ещё злюсь на себя за то, что три года назад могла быть такой беспросветной дурой и попасться, как сопливая второклассница.