Книга Кровный омут, страница 86 – Наталия Лирон

— Спасибо, уже лучше. Тут у вас так тихо, спокойно. И все время что-то делать приходится, это очень помогает, отвлекает. Можно я еще немного поживу?

— Конечно, дорогая, – улыбнулась матушка, – не тяжко тебе с нашим монастырским режимом? Не голодно?

— Гм… нет, знаете, даже хорошо. Иногда правда сладкого чего-нибудь хочется, – улыбнулась я ей в ответ.

— Это со многими так, – она кивнула, – скажи благочинной, что я даю благословление, чтобы тебе можно было взять больше варенья. И хлеба бери вдоволь. Трудишься ты исправно. Молиться получается?

— Пока не очень, – я была с ней откровенна.

— Ну ничего, ничего, – матушка положила мне руку на плечо, – с Божией помощью, потихоньку.

— Спасибо вам, матушка Агафия, – я видела, как мне стараются помочь.

Когда я приехала сюда, у меня с собой было только то, что на мне, сумка со всякой дребеденью, ключи от дома, паспорт, сломанный мобильник и не слишком много наличности в кошельке.

Мне дали чистую одежду и личные вещи, включая зубную щетку и белье, и поселили не в монастырской гостинице в комнате на восемь человек, а в свободной келье – маленькой, зато отдельной. Обращались со мной приветливо и по-доброму, но в душу не лезли, за что я была искренне благодарна.

— Господь уберег тебя, не дал случиться греху страшному, – она вздохнула. – Все будет хорошо, Софья, оставайся столько, сколько захочешь. Старайся молиться, и постучится к тебе в душу Господь. Я твердо в это верую. Нет такой души, чтобы не была обласкана Божией милостью.

— Только вот сестра меня ненавидит, – я показала на мобильный телефон, – разговаривала с ней сейчас.

— Э-эх, – вздохнула настоятельница, – похоже, злобы много в ее душе, нет у нее сил с горем своим совладать. Что уж сделаешь – остается только молиться. Да держаться подальше, чтобы самой снова во тьму не окунуться. Не давай ей столкнуть тебя с пути светлого. Когда-нибудь она поймет. И примет свою участь, уготованную ей Господом.

Научения про свет и тьму казались мне чересчур, но я спокойно выслушала и чуть поклонилась – не очень верилось в то, что Тоня поймет.

— Спасибо вам.

— С Богом, – матушка погладила меня по плечу и пошла дальше.

Я посмотрела на телефон. Несколько дней назад меня должны были похоронить.

Боли стало больше. И от этого… не то чтобы легче, но я ощущала себя живой благодаря ей. Боль заменила жизнь, став подружкой, сестрой и матерью. Я с ней просыпалась и с ней засыпала. Боль монастырской стеной отгораживала меня от мира, делая неуязвимой. Что еще может со мной случится? Разве осталось хоть что-то, чем можно меня напугать? Я больше не боялась смерти – ни своей, ни чужой, – а что может быть страшнее?

После разговора с Тоней я поняла, что у меня по-настоящему не осталось никого. Совсем. Но и это ледяное одиночество меня тоже больше не пугало.

Никогда раньше я не жила в таком режиме. Ранние подъемы, постоянный труд, простая еда, простая одежда – полная аскеза во всем. Я смотрела на монастырских сестер и не понимала, что движет ими. Как и зачем каждая из них пришла в монастырь?

Дни похожи один на другой, ночи становятся холоднее. Я уже не вспоминаю о том, что Кире нужно взять в школу, сделать уроки или пообедать, отвыкаю от ощущения рядом живого Федькиного тепла, но иногда ловлю себя на том, что, намывая котлы в трапезной или выковыривая из гнезд напольного свечника восковые огарки, перебираю внутри наше прошлое, выискивая в нем их улыбки, словно драгоценности, и всматриваюсь, погружаюсь в них снова и снова. И они отпечатываются раскаленным свинцом на сердце.