Книга Пристанище, страница 77 – Мария Орунья

Шли недели, и трагедия в Пещере ласточек начала забываться. О ней больше не писали в газетах, у очевидцев уже не спрашивали: “Как же это случилось?”, “Может, он был на наркотиках?”, “Он действительно просто поскользнулся?”, “Я где-то читал, что его могли толкнуть, это правда?”

Сильнее всего трагедия в Пещере ласточек сказалась на Паоло. Он с удвоенным рвением погрузился в работу. На любовь оставалось не так много времени. Ванда тоже старалась найти опору в работе – она преподавала в университете Фрайбурга, но с готовностью участвовала в международных проектах. В ней появилась какая-то ненасытность: в сексе, в погружении в ее средневековые штудии, в преподавании. Она словно что-то пыталась найти.

Паоло и Ванда продолжали встречаться, но от случая к случаю, иногда не виделись неделями, иногда месяцами. Минул целый год после Пещеры ласточек, когда они в очередной раз встретились – на кладбище вампиров в Гливице, что на юге Польши. Поздоровавшись почти формально, они подошли к большому белому шатру, где лежали находки. Там же, в шатре, находились двое археологов.^[32]

— Скажите, мы вам не помешаем? – спросил Паоло. – Можно мне поснимать? – Паоло вдохновило увиденное. Он обратился к Ванде: – В National Geographic будут в восторге.

Ванда кивнула:

— Потом пришлю тебе данные. Ты только взгляни, из сорока четырех тел шестнадцать обезглавили, а головы пристроили между ног или вложили в руки.

— Ну и безумие. А известно, как их убили?

— Полагаю, мечом, а потом похоронили, чтобы они не дай бог не ожили. Без головы вампир жить не может. – Она улыбнулась и выразительно провела пальцем по шее.

Паоло, уже принявшийся щелкать камерой, остановился:

— Их правда считали вампирами?

— Не знаю. Правильно интерпретировать верования и страхи того времени не так легко. Но весьма вероятно, что этих людей считали воплощением зла, чем-то противоестественным.

— Мне как-то не верится, что у жертв были клыки или что над их домами кружили летучие мыши.

— Конечно, нет. Убивали тех, кто просто чем-то отличался. Слишком высоких или слишком низких, горбатых, увечных… Все отличное вызывает у людей недоверие, даже страх и сейчас, а уж в ту эпоху и подавно.

— Мы тоже чем-то отличаемся, – пробормотал Паоло.

— Мы? Почему?

— Потому что живем не так, как другие, не торчим в офисе, у нас нет детей, даже семьи нет, носимся по миру в поисках загадок.

— Ты имеешь в виду вашу троицу. У меня во Фрайбурге, например, сплошная скучная рутина, милый мой! – рассмеялась Ванда.

— Троица распалась. После смерти Хельдера мы уже не так часто собираемся вместе.

— Я понимаю. Жаль, что ты не разрешил мне побыть тогда рядом с тобой. Никогда не забуду, как познакомилась с вами всеми в Нёрдлингене. И теории Хельдера о подземном океане… Вам с Марком и Артуро стоит хотя бы провести выходные вместе.

— Да нет, ты не думай, мы иногда видимся, а скоро у нас запланирована совместная поездка. Но, если честно, с тех пор как это случилось, все изменилось. В том числе и я сам.

Взгляд Паоло невидяще блуждал по кладбищу. Кто он такой? Почему он такой, какой есть, почему исследования – самое главное в его жизни? И так было всегда. С самого детства он мечтал о путешествиях, о тайнах, о поисках чего-то неведомого. Может, все дело в морских прогулках с дедушкой к пещерам? Или виноват сумасшедший художник Карл Вильгельм, чей дух обитает в его картинах, хранящихся в монастыре Сан-Джакомо на Капри? Он увидел картины как-то летом, когда они с бабушкой Софией гуляли по острову, – они часто забирались в самую глубь, София рассказывала внуку островные легенды о пиратах и пещерах, о тайнах и запретной любви. Да уж, бабушка была мастерицей по части увлекательных историй. Как-то раз они заглянули в старинный монастырь, неказистое и обветшалое здание, в котором теперь располагался музей. Картины неожиданно впечатлили Паоло – размерами и мощью, словно в них был заточен какой-то яростный дух. Одна из картин заворожила его так, что он долго не мог отойти от нее. Grotta della Minerva^[33] – чайки и морская пена будто слились в едином вихре у входа в морской грот. Что-то странное ощущалось в этой картине, какая-то необыкновенная тишина таилась за тьмой. У пещеры клубились обрывки тумана и тени, и что-то неясное и зловещее, казалось, прячется за ними. Может, именно это загадочное изображение подтолкнуло юного Паоло к решению стать геологом? Или же из-за сказок бабушки Софии в нем поселилось стремление разгадать этот таинственный мир?