Книга Эпоха Опустошителя. Том II, страница 111 – Вел Павлов

— Трофей, значит. Это забавно… Я запомню. Вперед, трусливая гниль, — поманил я его к себе, весело осклабившись, начиная медленно раскручивать свои орудия. — Ты представить себе не можешь сколько я ждал этого дня и сколько стерпел.

Беренгар что-то попытался ответить, но звон цепей и пронзительный треск металла об ударяющуюся поверхность камня под ногами сейчас остались единственными звуками, которые я желал слышать. Не знаю, что именно взбесило противника, наверное, моя напыщенность, но тот словно яростный буйвол рванул вперед.

Гвизарма отличное оружие. Возможно, замечательное. Особенно на дистанции. Да и сам Беренгар являлся неплохим воителем, но итог боя мне был известен с самого начала. Ведь сюда я пришел не сражаться. В Семь Звёзд я прибыл убивать. Впервые в жизни в душе зародилось такое намерение.

Своим орудием мой оппонент умел обращаться весьма умело, но сражаться с тем, кто использует «гибкое» оружие смерти подобно. Понятия не имею почему, но цепные орудия мне нравились с детства. Они универсальны. Созданы как для нападения, так и для обороны, а в нужный момент времени могут сковать противника. С их помощью можно биться как на дистанции, так и вблизи.

Ныне случилось всё так, как я себе и представлял. У вшивой падали не было ни единого шанса. Наверное, он понадеялся на проникающий выпад гвизармы, но хватило молниеносного манёвра в сторону. Раскрученная цепь за долю вдоха обвила глефу не давая ей вернуться в объятия владельца, а через секунду левая стопа прижала орудие к земле. Беренгар попытался нанести боковой удар ногой, но ослабив давление на гвизарму, тот под напором инерции промахнулся и оказался слишком близко. Раздалась очередная порция звона, и левая рука от самого кулака до предплечья оказалась полностью обвита цепью.

Именно в этот момент до ублюдка стала доходить основополагающая суть сегодняшней судной ночи, потому как в глубине его глаз промелькнула паника, но, увы, за всё в жизни приходится платить, а за трусость, смерть разумных и побег с поля боя подавно.

— Это… конец, — осклабился я.

Вначале один удар, далее второй, затем третий, а следом пятый и десятый. Каждое увечье сопровождалось болезненным вскриком. На двенадцатом ударе гвизарма валялась под ногами. В костяшках пальцев я ощущал ноющую боль, но не обращая на неё внимания продолжал наносить удары. Даже когда Беренгар завалился на спину, захлёбываясь кровью, я не желал останавливаться, лишь навис над ним и продолжил бить врага будто умалишенный, а на лице начала зарождаться безжалостная улыбка.

На двадцатом ударе кровь залила всю округу, руки по локоть оказались обильно заляпаны ею, а физиономия этой падали обратилась сплошной зияющей кровоточащей раной. Невозможно было рассмотреть где глаза, а где нос. Лишь багровая мерзкая жижа, которая лишь булькала и хрипела.

На тридцатом ударе зал затих, а кое-где и того хуже, поднялся на ноги, но я был неумолим.

— Не… уби… вай, — донеслось до моих ушей едва разборчивое бульканье, но на все стоны я лишь расплылся в садистском оскале и довольно хохотнул. — Я… сда…юсь…

— Сдаёшься? Не убивать? Вот уж нет. Именно для этого я и пришел сюда! — злорадно рассмеялся я, а после склонился над его ухом. — Скажу тебе честно, Беренгар. Мне плевать на тех, кто подох тогда в бастионе. И это осознание пугает меня. Порой я сам в ужасе от того насколько бываю жесток. Но… те дети… — сглотнул горько я. — Те дети, погибли из-за вашей трусости. Слышишь меня, мразь⁈ Невинные дети… были не причем. Они не виноваты, что родились. Знаю, это лишь предположение, но мне достаточно и этой мысли. Однако я тоже был не виноват, что родился таким, но ответственность приходится нести самому. Поэтому ты сдохнешь, тварь! Сдохнешь, чтобы я удостоверился в одном факте.