Книга Гимн шута 12, страница 100 – Антон Федотов

* * *

— Волконский будет наказан, отец! — прозвучал уверенный сильный голос по главному кабинету империи.

Государь, не прерывавший работы с бумагами ради рутинного, в общем, визита, приподнял взгляд. Лишь сын, прекрасно знающий своего отца, да еще всего пара человек во всем мире могли бы сказать, что во взоре самодержца мелькнуло удивление.

— Твой опричник напал на сотрудников моей личной канцелярии, — негромко произнес хозяин кабинета, сосредоточив внимание на цесаревича. — Ты же понимаешь, что это значит?

И нет, не было в голосе мужчины ни гнева, ни каких-либо эмоций. Просто констатация факта.

Да, Константин Дмитриевич понимал прекрасно, что именно имеет в виду его отец.

Основа любого государства — монополия на насилие. Это краеугольный камень его устойчивости. И «исключения» из этих «правил» были чреваты. Здесь отступил, там дозволил, и сам в какой-то момент не заметишь, как структура начинает разваливаться.

— Вижу, что понимаешь, — негромко произнес мужчина, покосившись на стопку бумаг.

Работы у правителя империи было много всегда. Как правило, гораздо больше, чем мог в страшных снах вообразить себе обыватель, прекрасно «знающий, как надо делать».

— Накажу, — вновь уверенно произнес цесаревич, вытянувшись едва ли не по стойке смирно.

Император медленно встал с довольно простого на вид рабочего кресла, ничуть не напоминающего трон в главном зале Кремля. Тяжелый его взгляд уперся в еще более подтянувшегося сына.

— Говори, — коротко потребовал ныне не отец, а высший государственный деятель страны.

— Поведение Павла Анатольевича недопустимо и не имеет оправдания! — отчеканил Константин Дмитриевич. — Я лично позабочусь о том, чтобы Волконский получил самое суровое наказание, какое только…

Император прикрыл на миг глаза, но тут же вновь глянул на вытянувшегося в струнку сына. «А он вырос!» — с легкой грустью оценил Долгорукий старший.

— … Лично позабочусь о том, чтобы… — продолжал будущий правитель.

Император поднял руку. Глава Тайного кабинета мгновенно смолк.

— Правильно ли я понимаю, что Волконского ты мне не отдашь?

Константин Дмитриевич на миг замер. У него осталось только два пути: либо продолжать «ломать комедию» в надежде, что получится оставить право наказания за собой, либо…

— Нет, отец, — твердо припечатал цесаревич. — Павел Анатольевич — мой человек.

Больше он не добавил ничего, сосредоточившись на демонстрации вида лихого и придурковатого.

Как-то невольно вспомнилось, как совсем недавно он сам требовал для опричника чуть ли не высшей меры, а вытянувшийся перед ним Князь всеми силами отстаивал своего подчиненного. И нет, вовсе не выступление командира группы подтолкнуло его к нынешнему решению. Он его принял почти сразу же. Но дежурный втык Константин Дмитриевич вставить был просто обязан. А с учетом тяжести проступка, «фитиль» должен был быть без капли вазелина.

— Уверен, сын? — негромко спросил император.

Если бы было кому, Долгорукий-младший с удовольствием признался бы, что вот сейчас ему стало действительно страшно! Если уж хозяин кабинета в ТАКОЙ момент вспомнил, что он отец, а не только император, это… сильно.

— Уверен, — пересохшим ртом выдавил из себя цесаревич.

Ох, нелегко ему это далось.

— Ну что ж… — негромко произнес мужчина. — Да будет так.