Книга Провалы, страница 43 – Ольга Птицева

Соня повернула ключ. Дверь открылась. Стоило переступить порог, как на плечи навалилась многослойная тяжесть — не тревога, не страх, а что-то застарелое, как краска на стенах в подъезде: ковырнешь — отойдет пластом, а под ним еще пять таких же. Подавленность. Густое, спекшееся отвращение к чему-то, что Соня не могла распознать. Но укусы раздражения зудели и зудели в ней без перерыва.

Квартира после маминой уборки выглядела странно. Вечером Соня и не разглядела, что полки вытерты, подушки взбиты, фикусы политы — но все это аккуратное и чистое было словно обернуто в невидимую пленку, от которой у Сони немели кончики пальцев. Ника замерла в прихожей, прикрыв глаза. Наушники она так и держала в опущенной руке, как сапер держит миноискатель, чуть на расстоянии от тела, осторожно, но крепко. Егор скользнул мимо нее в комнату, достал телефон и начал медленно вести камерой по стенам. Соня застыла посреди кухни и пыталась дышать.

Мама расставила все кружки по размеру. Повернула баночки со специями этикетками наружу. Собрала разбросанные по столу бумажки в стопку и придавила сверху солонкой. Все это было сделано с механической тщательностью, так мама заполняла пустоту. Бардака в квартире Ольги больше не осталось. Как и самой Ольги.

Соня прошла через кухню, дернула ручку балконной двери. Та поддалась с трудом — разбухшее от влаги дерево скрипнуло. На балконе было тесно: старый складной стул, банка из-под печенья с мелким хламом, растянутая веревка с одинокой деревянной прищепкой. Воздух снаружи был горячий, пыльный, но после квартиры казался почти свежим. Соня облокотилась на перила — те были шершавые, в мелких хлопьях облупившейся краски. Внизу раскинулся двор: лавочки, тополя, чей-то велосипед, пристегнутый к ограде.

На подоконнике, за жестяной банкой, лежала пачка сигарет. Тонкая, мятая, бледно-зеленая. Соня взяла ее — почти пустая. Внутри были три сигареты: белые фильтры торчали из смятого ряда. Соня поднесла пачку к носу. Ментол ударил в ноздри — прохладный, сладковатый, — и тут же стало тесно в горле, будто Соня сама затянулась. Она сжала пачку в ладони. Вспомнила, как Ольга стояла на этом самом балконе, перегнувшись через перила, выпускала дым через нос и щурилась на закатное солнце. Сонька, ты бы хоть раз попробовала. Может, перестанешь быть скучной такой. Лучше быть скучной, чем с раком в легких, что думаешь? Думаю, что все это ску-у-чно-о-о.

— Соня? — Голос Егора приглушила балконная дверь. — Ты тут?

Он выглянул из кухни, мельком оглядел Соню — та стояла, привалившись к перилам, крутила в пальцах пачку сигарет, — и поднял телефон.

— Не снимай меня, — попросила Соня.

Но Егор уже сделал кадр и уставился на экран. Нахмурился. Приблизил изображение, отдалил, приблизил снова. Потом медленно протянул Соне.

На фотографии Соня стояла у перил, чуть наклонив голову. Но контуры ее фигуры были размытыми — не так, как бывает от дрожания руки или плохого фокуса. Размыто было иначе: будто Соню потянули в сторону, но часть ее не успела и осталась стоять, растерянно глядя в объектив. И в пальцах, которыми она сжимала пачку, тлела сигарета. Тонкая ниточка дыма, отчетливая на фоне пыльного неба, поднималась вверх, к карнизу.

Соня посмотрела на свои руки. Пачка. Закрытая, мятая пачка. Никакой сигареты. Никакого дыма.