Книга Провалы, страница 108 – Ольга Птицева

Следы появлялись на его лице и исчезали. Красные полосы проступали из-под кожи, держались секунду и таяли. Двойка, написанная красными чернилами, такая четкая, что почти выпуклая. Буквы, мелкие, торопливые, учительским почерком на полях воображаемой тетради: отвлекается, не старается, способностей нет. Потом широкий и плоский след от обидной пощечины.

Соня протянула мальчику руку, и тот на секунду посмотрел в ее сторону. Взгляд у него был стеклянный и неживой. Потом Артем снова отвел глаза и поехал к стене.

— Артем, — позвала Соня тихо. — Артем, я тебя вижу.

Он не ответил. Но плечи легонько вздрогнули, будто расслабились слегка. Соня проскочила мимо него, вернувшегося на линию движения от стены до перил, и толкнула дверь квартиры, из которой сквозило тоскливым и затхлым душком. Дверь не поддалась, Соня собрала остатки сил и толкнула еще раз, дверь нехотя сдвинулась, и Соня смогла протиснуться внутрь, наступая прямо на кучу упаковок от готовой еды. Все эти коробочки, деревянные палочки, картонные коробки и пластиковые боксы хрустели у нее под ногами, а тяжелый запах протухшей жирной еды бил в нос, пробираясь сквозь отупление провалившейся реальности. Соня даже взбодрилась, будто нюхнула нашатыря, и рванула в комнату, из которой доносилось тревожное голубое сияние.

Парень сидел в кресле лицом к столу. Перед ним стоял монитор, исходивший этим самым сиянием, ничего, кроме равнодушного голубого провала, на нем не было, но парень смотрел в этот экран не отрываясь. Одна его рука лежала на клавиатуре, вторая двигалась по коврику, медленно и методично шарила перед собой, искала мышку, которой не было. Соня видела провода — они обвивали запястья парня, шли по плечам, перехватывали грудь, будто он сам себя примотал и забыл об этом.

Дмитрий Носов, тридцать четыре года, вспомнила Соня. Не вышел на созвон в понедельник. Квартира закрыта изнутри, ноутбук включен, в кружке недопитый кофе.

— Дима, — позвала Соня, ни на что не надеясь.

Рука на секунду замерла и снова зашарила по коврику.

Соню ждал пятый этаж подводного замка Тритона. Здесь лестница пахла не кислятиной и затхлыми тряпками, а чем-то живым. Свежим кофе, сваренным в турке, шлейфом древесных духов и табаком. Соня вдохнула поглубже, ментоловый дым вошел в легкие раньше, чем из-под единственной приоткрытой двери раздались голоса.

Тишина в Провале была осязаемой: руку протяни — и почувствуешь ее слои и пустóты, но теперь, стоя на площадке пятого этажа, Соня отчетливо различала два голоса. Один — низкий, мужской, быстрый, оправдывающийся. Второй — выше, резче, с той особенной звонкостью, которая бывает у голоса, который вот-вот сорвется на слезы. И Соня знала его.

Знала с детства, с общей комнаты, с ночных разговоров через темноту. Сонь, ты спишь? Сонь, а пойдем во дворе посидим? Сонька, я так устала, ужас, еще мама мозг весь вынесла, Сонь, ты спишь, что ли? Соня, блин, проснись. Знала его злым и нежным, тихим и разъяренным, хриплым после плача и смеха. Знала его, хоть и морщилась каждый раз, когда он звучал в трубке: Сонька, тут такое дело, короче. Оль, у тебя постоянно такое дело, ты можешь мне просто так позвонить? Я тебе звоню просто так! Нет, Оль, ты мне звонишь, только если опять — такое дело. Ну понятно, короче, сестричка, совсем просветлилась в этой своей башне из слоновой кости. Из какой кости, Оль, ты пьяная опять, что ли? Да иди ты на хер. Сама иди.