Книга Я тебе изменил. Прости, страница 23 – Инна Инфинити

— Алло, — нехотя поднимаю трубку.

— Вер, пожалуйста, не пори горячку...

Опять он со своей горячкой. Перебиваю, не дав договорить:

— Я не порю горячку. Неделя прошла с того дня, как ты признался в измене. Я всю неделю думала и решила, что не хочу видеть в квартире твои вещи. Согласись, неделя — приличный срок.

Мне даже голос его слышать больно. Горло сводит спазмом. Сглатываю тугой ком.

— Сегодня, когда мы разговаривали в моем кабинете, ты сказала, чтобы я приехал за вещами в субботу. А теперь говоришь приезжать завтра.

— Да, я не хочу видеть твои вещи до выходных.

— И ты еще говоришь, что не порешь горячку?

Психанув, швыряю на пол рубашку Давида и сажусь на кровать.

— Послушай, чего ты добиваешься? Моего прощения? Его не будет.

Давид тяжело вздыхает в трубку.

— Вера, пожалуйста, дай мне шанс все исправить. Я прекрасно осознаю свою вину, я раскаиваюсь. Вера, я люблю тебя. Я не хочу тебя терять. Подумай о нашей семье, о нашем ребенке. Зачем ты все рушишь?

Сильнее стискиваю телефон в руке.

— Не надо перекладывать на меня вину за наш развод.

— Я не перекладываю на тебя вину.

— Нет, ты перекладываешь на меня вину, — повышаю голос. — Ты обвиняешь меня в том, что я все рушу. То есть, не ты разрушил нашу семью, когда изменил мне. А я разрушаю нашу семью, когда собираюсь развестись. Очень интересная мужская логика.

— Вера‚ я лишь прошу тебя дать мне шанс все исправить.

— Я сомневаюсь, что у тебя получится изобрести машину времени и вернуться в прошлое, чтобы все исправить. С меня хватит, Давид. Приезжай завтра и забери свои вещи, иначе я вышвырну их на помойку. Не зли меня еще больше.

Я бросаю трубку и продолжаю со злостью кидать вещи мужа в чемоданы. Когда они заполняются до краев, я иду в супермаркет и покупаю большие мусорные мешки. Оставшуюся одежду и обувь отправляю туда. Но у Давида такое огромное количество вещей, что голова идет кругом. Кажется, они никогда не закончатся. Помимо одежды у него тонны книг, документов, подарков от знакомых. Я скидываю в мешки всё, даже любимую кружку Давида. За своим занятием я не слышу, как хлопает входная дверь и в квартиру заходит дочка.

— Мам, а что ты делаешь?

Я подпрыгиваю на месте. Коробка антикварных хрустальных бокалов девятнадцатого века, из которых Давид любит пить вино, падает у меня из рук. Дорогущие бокалы со звоном разбиваются. Тишина повисает свинцовой тяжестью. Майя стоит в дверях спальни с широко раскрытыми испуганными глазами.

— Мааам, что случилось? — оглядывает комнату с десятком мусорных мешков на полу.

Майя сегодня гуляла с друзьями допоздна. Когда я пришла с работы, ее не было. Я принялась собирать вещи Давида, совсем не подумав, как на это отреагирует дочь. И теперь я стою перед ней и не знаю, как объяснить то, чем занимаюсь.

— Мам, да что ты молчишь? Ты можешь сказать мне, в чем дело? Что происходит?

У меня есть несколько секунд, чтобы решить: солгать Майе или сказать правду. Дочь так напугана, аж затряслась. Я не хочу пугать ее еще больше. Я не хочу заставлять ее плакать. От слез Майи — даже по пустякам — мне самой разрыдаться хочется. Надо что-то придумать, надо что-то солгать.

Но я ведь сама хотела, чтобы дочь знала правду? Заставляла Давида рассказать. А сейчас смотрю в глаза Майи — такие большие, чистые, искренние — и не могу. Майя в свои пятнадцать лет хоть знает, что такое измена? Как мне сейчас вывалить на нее правду?