Книга Короткими шагами, страница 68 – Яната Таян

Вот этого я совсем не понимаю.

Как можно остаться с чужой девчонкой в больнице, когда у тебя огромный дом, райский сад, вкусная еда и Месси, который всегда встречает у двери?

Я привыкла, что меня не видят. Что я сама должна справляться. Что, если не справлюсь, никто не придет. Так было всегда. Приемные семьи видели бледную хромую девочку с книгами и проходили мимо. Выбирали тех, кто помладше, ровнее, удобнее.

Я научилась жить сама по себе.

А теперь лежу и смотрю на чужую женщину, которая захотела остаться.

— Проснулась?

Голос Валентины тихий, сонный. Она открывает глаза и сразу улыбается.

— Как спалось?

— Нормально.

— Ты ворочалась, — она садится, поправляет волосы. — Слышала вздохи. Боль?

— Немного.

— Сейчас схожу за таблеткой. Николай по случаю выписки заказал особенный завтрак. Хочешь есть?

Качаю головой.

Она ведет себя так, будто делала это всю жизнь. Но я не хочу столько внимания. Я не умею его принимать. Тем более так как она заслуживает.

— Валентина, — говорю тихо. — Спасибо.

— За что? — поднимает брови.

— За то, что вы здесь.

Она смотрит на меня. Долго. Потом лицо становится серьезным.

— Поля, я здесь, потому что хочу. Ты не просила. Я сама так решила.

— Зачем? — в сотый раз задаю ей этот вопрос. — Я не знаю, что могу дать вам взамен.

— Ничего, — она качает головой. — Мне ничего не надо. Я видела, как ты боишься. Как сжимаешь браслет на руке и шепчешь что-то. Как плачешь по ночам, когда думаешь, что никто не слышит. Я хочу быть рядом. И могу.

Молчу. Не знаю, что ответить.

— Я все-таки хочу есть, — голос ломается на середине.

Валентина улыбается.

Есть вещи, которые не объяснить ни книгами, ни логикой. Просто есть.

Я думала, что не смогу проглотить ни куска. Но Николай заказал сырники, от которых пахнет детством и домом. Голова чуть кружится и подташнивает — гемоглобин низковат. Но я съедаю все. Впервые за неделю. И сырники не просятся наружу.

Валентина тоже ест. Молча.

Штифт с магнитом уже внутри, он начал работать. Власов объяснил, что кость будет удлиняться по миллиметру в день. Пять сантиметров — почти два месяца. Я должна сама управлять пультом. Каждый день. Потом еще несколько месяцев все будет срастаться. Потом штифт уберут. Или не уберут — я уже не запомнила. Врачи говорят быстро, слова слипаются.

Валентина уговорила пожить у них эти два месяца. Они с Кирой долго о чем-то говорили в коридоре. Потом Кира зашла в палату и сухо бросила: «Поживешь у Высоцких. Так будет лучше».

Я знаю Киру. Ей это решение далось нелегко. Но у нее обстоятельства, о которых она молчит. Поэтому — поживу у Валентины.

— Валентина.

Она поднимает глаза.

— Вы мне очень помогли. Спасибо. Но зачем вам еще два месяца обузы? Я не понимаю, как Николай это допустил.

Она кладет ложку. Медленно. Смотрит на меня в упор.

— Ты когда-нибудь чувствовала, что должна что-то сделать просто потому, что это правильно?

Я молчу.

— Если я могу и хочу помочь — почему нет?

Я пожимаю плечами.

Отвожу взгляд. Смотрю в окно. Там серое небо, мелкий дождь. Какой сегодня день? Я потеряла счет. В больнице время течет иначе. Оно как кисель в столовке. Тянется и вязнет, куда деваются дни, я не понимаю.

Валентина снова берется за ложку. Жует. Молчит.

Мы не смотрим друг на друга.

Я все еще не понимаю, что делать с такой заботой. Наверное, поэтому сразу думаю, что она когда-нибудь закончится.