Книга Тело: у каждого своё. Земное, смертное, нагое, верное в рассказах современных писателей, страница 153 – Алексей Варламов, Елена Колина, Юрий Буйда, и др.

Несёшь себя, как мешок, как сундук (нет, сундук – неверно, он с углами, твёрдый, а ты мягкий), как вопрос: зачем?

И вроде любят тебя. И хотят даже.

Но ведь на то и есть наша воля цветка – какая разница, что нас любят и хотят: мы сами себе судия, самый безжалостный.

Я давно хотел написать об этом текст. О том, как отпускают тебе грехи сны. Как ты выскальзываешь там из тела. Как молодеешь.

И даже написал однажды:

“О том, что бывают такие сны, не те глубокие ночные, а лёгкие, поверхностные, при досыпании: когда ты проснулся уже, но снова скользнул под лёд, спишь, видишь какие-то картинки, быстрые сюжеты, но ясно уже знаешь, что это твой последний утренний сон. Как будто ты уже на поверхности, скоро вынырнешь, как будто ты видишь этот сон уже не в голове, а в подглазье, под сонными веками”.

И вот эти сны предутренние – всегда не о тебе, о других.

Ты всё про тех героев знаешь: и что они думали, и что хотели.

…Рассказал даже об этом одному своему приятелю, а он мне ответил:

— У меня недавно был как раз такой сон. Акварельный, условный. Там я общался с дедушкой, и он “перелистывался”. Стал сперва таким, каким я помню его пять лет назад. Потом – как десять лет. Это одновременно восхитило и испугало. Для меня ведь он всегда был плюс-минус одним и тем же.

(Это я тоже однажды написал.)

До сих пор зовут. Ну и зачем это мне?

Где та грань, после которой можно вздохнуть спокойно?

У Лимонова был прекрасный текст про это:

“Я дал согласие на участие в съёмках фильма обо мне, когда узнал, что съёмки состоятся в нескольких странах. Поскольку возникло желание смахнуть из сознания прошлое и заменить давно надоевшие эпизоды новыми. Удалось? Удалось полностью”.

Лимонов уже старик, и он собирается в путь. Он не берёт чемодан, он не заморачивается – только сумка. Он и раньше без чемодана ходил.

“Я хожу по Нью-Йорку – своему большому дому – налегке, не очень перегружая себя одеждой, и почти никогда ничего не несу, не загромождаю свои руки”.

Старик не только не загромождает себе руки, он себе и сердце не загромождает:

“На самом деле человек в старости не болеет, а подвергается нападениям смерти. Она его кусает, душит, сдавливает своими клыками, порой отступает, затем опять наваливается. Человеку представляется, что это очередная болезнь. Но это не болезнь, это смерть его выкручивает. Она хочет своего, пришла ему пора обратиться в другую форму. Ах, как он не хочет, он же к этой привык! Отдай, дурень, это тело! Тебе оно будет ненужным более. Ты перейдёшь к более высоким формам жизни (или к более низким, или к ничему). Опять-таки: зачем я езжу по странам? Ну ясно, фильм обо мне снимают. Такую форму предложили. А если глубже? Ну, я болен и ищу мою, свою, его, героя, смерть. Достойную меня. Но смерти не нашёл”.

Так тело освобождается от надежд.

Учитесь у Лимонова:

“Я дал согласие на участие в съёмках фильма обо мне, когда узнал, что съёмки состоятся в нескольких странах. Поскольку возникло желание смахнуть из сознания прошлое и заменить давно надоевшие эпизоды новыми. Удалось? Удалось полностью”.