Книга Царствие мне небесное, страница 51 – Вера Богданова

Глубокий вдох, медленный выдох, снова вдох.

Тебе нужно консультироваться у вот этого психолога, говорит после операции мама. Она поможет тебе проработать свою обиду. Ты же не хочешь рецидива.

Мама считает, что идти следует только к лучшим. Психолог довольно одиозная, ведет ютуб-канал и потому хочет более пятидесяти тысяч рублей за часовую сессию.

Муж тебе даст, говорит мама. Ты просто не умеешь требовать, вот у меня бы он сразу на все раскошелился.

Может, ты мне добавишь, спрашиваю я.

Ой, у меня нет денег, отвечает мама. Но тебе точно стоит попробовать именно вот с ней, я смотрю ее видео и восхищаюсь. Она столько знает. Она такая яркая.

Я не хочу никого раскошеливать. И на прием к одиозной психологине я тоже не хочу. Я иду в терапию, отыскав своего специалиста без личного канала, но с дипломом, большим опытом и за разумные деньги. Она будет вести меня больше двух лет. За это время я пойму, что можно сколько угодно ходить в терапию самой, но она мало поможет, если не менять окружение.

А ты пойдешь в терапию, спрашиваю я.

Да, конечно, отвечает мама. Это «да» звучит полувопросительно.

Мама сходит на пару сеансов. «Она помогла мне принять твою обиду – так она скажет после. – Мы все проработали».

Когда я записываюсь к косметологу удалить шрам на губе, оставшийся после большого воспаления, мать говорит: ты лучше удали шрам на носу. Каждый раз, когда его вижу, содрогаюсь.

Шрам на моем носу похож на лунку, какая остается на коже, если надавить ногтем. Проходит через переносицу, над кривой горбинкой, вдавленной слева. Моя правая ноздря дышит хуже, чем левая.

Ну, просто чтобы не было видно, добавляет мама.

У бабушки Клементины я поселилась, когда мне было три – сразу после того, как мне чуть не отрезали нос.

Дело обстояло так: отец забрал жестяную леечку, с которой я играла. Я расплакалась, попросила ее вернуть. Мама стала с ним спорить и попыталась лейку отобрать. Мы стояли в центре кухни под плафоном с нарисованными Волком и Зайцем из мультфильма «Ну, погоди». Отец махнул лейкой и разбил его. Осколки посыпались на нас, один воткнулся мне в нос.

Как рассказывала Клементина, спустя день она приехала к нам в гости и увидела, что я сижу в коридоре на табурете, а моя переносица залеплена пластырем. Она пришла в ужас, отвезла меня на работу, где нос осмотрели и зашили. После она договорилась о моей эвакуации и стала забирать меня к себе: сперва на выходные, потом на полнедели, потом на целую неделю. Родители не сопротивлялись, они были заняты разборками между собой.

С тех пор я опасаюсь стеклянных вещей и не сижу под люстрами.

У меня сохранилось фото, сделанное в детском саду. На нем мне три года, я сижу, обнимая плюшевого цыпленка, и смотрю в камеру – настороженно, как лесной зверь из высокой травы. На моем носу можно заметить красную полоску. Швы уже сняты, и осталась тонкая линия болячки. Волос на моей голове не очень много, несколько коротких и прозрачных прядей. Розовый бант просто положили мне на макушку и велели не шевелиться. Это единственная моя фотография того времени, следующую снимут, когда мне будет пять.

После моего переезда к двоюродной бабушке мама уехала в родной городок в Подмосковье, завела новую семью и родила новую дочь. Отец нашел новую жертву, уже с ребенком, девочкой, которой приходилось слушать крики и наблюдать побои. А я жила у Клементины и ходила на курсы английского, за которые она платила долларами из гробовых.