Книга Царствие мне небесное, страница 38 – Вера Богданова

1961 год

Есть ощущение, что на постсоветском пространстве не выработаны ритуалы сочувствия, кроме одного – совместной выпивки. Если выпить невозможно, возникает рефлекс: забить свою или чужую боль поглубже, обесценив ее, чтобы она никому не мешала. Молчать. Ведь страдать нужно достойно, а бояться смерти стыдно. Есть в этом перегибы некой псевдомужественности, не имеющей ничего общего с реальным человеком.

Клайв Стейплз Льюис^[7] в своей работе «Исследуя горе» писал, что по ощущениям горе похоже на страх – подташнивает, от беспокойства не находишь себе места. Как будто между горюющим и миром натянуто незримое одеяло. Но лично для меня горе – это оцепенение в наэлектризованной пустоте. Оно, как писал тот же Льюис, лениво: нестерпимо любое действие, требующее хоть каких-то усилий. А страх – в особенности страх смерти – это животный ужас, когда мир сужается до точки, до одного-единственного желания жить.

От этого ужаса очень хочется отвлечься.

Но остается только дышать. Не разрешать себе замереть, медленно, раз-два-три-четыре, на вдохе поднимать руки и так же медленно опускать. Выдох.

Мыть голову самостоятельно я не могу. Мне помогает мама. Я сажусь спиной к раковине, осторожно откидываю голову, и мама мылит мои волосы под краном.

Ма-ма мы-ла ра-му. Ма-ма мы-лит мо-и во-ло-сы и вы-ти-ра-ет по-ло-тен-цем.

Тебе было года два, рассказывает мама. Я заметила, что ты второй день играешь только одной рукой. А вторая висит, ее ты даже не поднимаешь. Я отвела тебя ко врачу, и оказалось, что это вывих.

Я слушаю, сидя на узкой больничной кровати. Под рукой тикает портативный аспиратор.

Наверное, это я тебя схватила неудачно, продолжает мама. Но что меня поразило – все это время ты не жаловалась и не говорила, что тебе больно. Просто сидела и тихо играла. Ты очень терпеливая и стойкая.

Я не испытываю особой радости по этому поводу, но все равно киваю.

Мама вдруг меняет тему и начинает рассказывать о своей матери. Она вообще меня не жалела, говорит мама. Она была очень жесткая. Мы жили в бараках в Реутово. Нас никто не встречал из школы и не провожал. И есть особо было нечего.

Мама смотрит на меня, ожидая сочувствия и поддержки. Я киваю, говорю, что это ужасно.

Тикает «магнитофон».

* * *

Двоюродный дед не общался со мной с тех пор, как мне исполнилось десять.

Всю жизнь он выживал с помощью сердобольных женщин – многим известный типаж. Мягкий, приветливый, начитанный, практически всегда безработный, но с кучей проектов, всегда почти-женатый, но не женатый и проживающий у очередной пассии. В редкие периоды между пассиями его спасала Клементина, позволяя пожить на даче. Взамен он изредка помогал нам с Клементиной по дому – чинил бачок, подключал люстру, у которой были нелады с проводкой.

Когда деду было семьдесят, у него родились две дочки от тридцатипятилетней женщины, которой впоследствии поставили психический диагноз. Вчетвером они жили у родителей той женщины в центре Москвы, а на лето Клементина пускала их в наш дачный дом. Дед фотографировал ее с малышками, много жаловался на безденежье и неприкаянность. После дачу передали мне. Тогда он исчез с горизонта и не приехал даже на похороны Клементины – плохо себя чувствовал. Возможно, он боялся воочию убедиться, что из всех братьев и сестер он остался последний, что скоро придет и его время.