Книга Царствие мне небесное, страница 16 – Вера Богданова

Когда сидеть в отеле надоедает, мы едем на автобусе в Пафос. В археологическом парке мало посетителей, и мы в одиночестве бродим по развалинам покинутых вилл и амфитеатру без зрителей. Мозаика на полу единственного крытого здания комплекса напоминает мне иллюстрации в энциклопедиях. С настилов, по которым ходят туристы, она кажется новой. Мы сидим на выжженных ступенях амфитеатра, исписанных еще в Античности. Солнце катится за пределы воронки Одеона, и тень маяка на ее краю становится длиннее. Лёва снимает меня на телефон. При снимке против света я выгляжу как призрак из греческих трагедий: волосы собраны в пучок, длинная юбка распахнута при ходьбе, я вытираю вспотевшее лицо и будто заламываю руки.

За Одеоном лежат рыжие останки фундамента давно мертвого храма Асклепия, бога медицины, сына Аполлона и нимфы Корониды; они поросли столь же мертвой, ломкой травой, похожей на седую щетину. Еще до рождения Асклепия Аполлон убил Корониду, когда та изменила ему с земным мужчиной, читаю я в путеводителе. Типичная новость региональной хроники, если бы не один нюанс: младенец во чреве остался жив и Аполлон отдал его на воспитание кентавру Хирону. Хирон научил Асклепия врачевать, и тот настолько преуспел в лечебном деле, что стал воскрешать людей. Этим он прогневал Зевса, который в состоянии аффекта поразил Асклепия молнией, а после все же воскресил.

Сон в одном из помещений асклепиона считался целебным, сообщает мне путеводитель. Я представляю сумрачные и прохладные комнаты, в которых гуляло эхо. Возможно, в них пахло маслом и благовониями, а может, лекарственными травами и дымом. Спустя сотни лет эти стены неотличимы от других стен, время стерло этажи, перегородки, арки и мозаику, оставив только пористый, как пемза, камень.

Мертвая жара. Звенят цикады.

Мам, пойдем, говорит измученный Лёва. Мне потно.

В шесть утра я выхожу из отеля, кладу полотенце на свободный лежак – иначе ко времени, когда Лёва проснется, там уже негде будет приткнуться, – и спускаюсь к пустынному каменистому берегу, над которым восходит солнце.

Море неспокойно, оно холодное, выбрасывает на берег мусор. Купаться в нем сейчас опасно.

Я тоже не нахожу покоя. Мой взгляд прикован к горизонту, мне почему-то очень хочется туда попасть. Я словно готовлюсь к выходу в какой-то иной мир, туда, где раньше не была. От этого предчувствия мне страшно.

На КТ я иду только в ноябре. Я не думаю, что мне скажут что-то новое, я почти привыкла жить без определенного диагноза. Меня прокатывают раз – задержите дыхание, – затем второй. Велят ожидать в коридоре. Заключение долго не выносят. Наконец выходит рентгенолог – другой, не тот, что делал КТ в первый раз, год назад, – и называет мое имя. На его лице неподдельное беспокойство. Вам нужно поговорить с лечащим врачом, говорит он и вручает конверт с заключением и диском.

В длинном тексте протокола выделены курсивом фразы вроде «за исключением субплеврального безвоздушного тяжа, распространяющегося от корня к периферии» и «вдающегося в просвет бронхиального дерева со стороны задне-нижней стенки плотного мягкотканного образования».

Пневмофиброзные изменения в верхней доле левого легкого, читаю я в заключении. Рядом в скобках написано «субсегментарный фиброателектаз», рядом стоит знак вопроса. Очаговых и инфильтративных изменений в легких, признаков медиастинальной лимфаденопатии не выявлено.