Книга Царствие мне небесное, страница 11 – Вера Богданова

Я огибаю огрызки с сухарями и начинаю опустошать шкафы. Мне необходимо что-то делать, неважно что. Я выгребаю слежавшееся постельное белье, оставшееся еще от двоюродной прабабки, снимаю с вешалок пальто, блузки и юбки. Я помню все из них: в черной блузе с крупными розами бабушка приезжала с работы и привозила брикеты пломбира – в 90-е им в СЭС присылали мороженое на анализ, одну коробку в лабораторию и еще одну сотрудникам в подарок. В блузке в мелкий горошек и бордовом пальто она ездила со мной в книжный магазин и стояла в первой очереди в первый «Макдоналдс».

Британский поэт Джейсон Аллен-Пезант пишет в своих мемуарах The Possibility of Tenderness, что вещи его бабушки после ее смерти стали заместителями ее тела. Сумочка, одежда, щетка, брошь, рукописное письмо – все это несло на себе отпечаток ее тела, но когда эти вещи истлели или исчезли, Аллен-Пезант задался вопросом: что же в итоге происходит с памятью, когда от человека не остается ничего физического?

Примерно эти же мысли я описала в «Павле Чжане и прочих речных тварях». Я смотрела на бабушкины вещи и остро чувствовала их бессмысленность, как и любого материального объекта, не способного вместить личность хозяина. Все они – части ее образа только в моей голове. А для человека стороннего это лишь очки без одного стекла, трудовая книжка, набор старой посуды.

У моей бабушки оказалось много вещей. Старое постельное белье, слежавшееся в шкафу в неразделимые пласты, пуховые платки, в них завернуты платки шелковые. Много летней обуви тридцать шестого размера, ворох лекарств, тарелки с царапинами от ножа – я помню их еще на даче. Кольца, старые монеты, бумажные документы: трудовая книжка, справки, пожелтевшее удостоверение «Ветеран труда». Печать, которой она штамповала рецепты, когда еще работала. Два скальпеля, пуговицы, гнутые иглы, линейка, стопка фотоальбомов.

А что останется после меня самой, когда я умру? Пара коробок с книгами? Вечерние платья, дешевые майки, килограмм чая, два килограмма нижнего белья, три килограмма косметики. Компьютер, картины моих предков, мобильный телефон, три сумки, три пары сапог, велосипед – и всё? Придут мой сын и мои внуки, заберут картины и книги на память. Следом придут таджики, которые убирают двор, растащат оставшиеся вещи: хорошие – по своим домам, плохие и не подходящие по размеру выкинут или повесят на край контейнера на помойке. Одежда будет подрагивать на промозглом ветру, трепыхаться подбитой птицей, пока ее не заберет какая-нибудь экономная бабка, чтобы распороть на лоскуты и пошить одеяло. Квартира на время опустеет, остынет и заплачет пылью, а потом наполнится другими людьми, возможно, теми, кто и знать не знал меня и мою бабушку.

А возможно, все мои личные вещи бережно упакуют и отвезут на дачу – как сделаю я сама с вещами бабушек. Книги я тоже увезу туда и в итоге соберу обширную семейную библиотеку.

Я наполняю коробку за коробкой и не могу остановиться, пока шкафы и сервант не пустеют. Позже их займет мой отец, когда переедет из Мытищ – предпоследний раз, когда я увижу его живым. Но это уже совсем другая история.

Я все еще жду, когда мой телефон зазвонит и это правда будет бабушка. Она снова скажет: твой отец потерял работу. Или: ему было так плохо на той неделе, я за него волнуюсь, Вера. Или: он приезжал ко мне, нет денег на еду совсем, ну я дала ему пятьсот. Ему так не повезло, Вер, ну тебе не понять, какая тяжелая ему выпала жизнь. Он же болеет. Он же не может ничего, ты знаешь. И, разумеется, я знаю, я уже шесть лет оплачиваю услуги ЖКХ во всех квартирах: в той, где живет он, и в той, где живет бабушка. Именно сюда уходят все мои небольшие доходы. Она тоже это знает – что на меня можно положиться, что я хорошая мать. Она думает, что я стану хорошей матерью и для ее сына. Иногда в разговоре она даже называет моего отца «твой брат».