Книга Мой муж меня не заказывал, страница 18 – Лизирин

Грегор молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ не показался слишком быстрым.

— Понимаю, миледи.

Врёт. Ничего ты не понимаешь. Ты сейчас мысленно составляешь опись моих преступлений против интерьера.

— И? — спросила я. — Будете сообщать милорду, что я передвинула кресло на полтора шага и оскорбила семейный портрет?

— Милорд, — сказал Грегор с той особой, выверенной вежливостью, которая у него заменяла мимику, — обычно сам замечает подобные вещи.

— Вот и чудесно. Значит, у нас всех будет маленькое развлечение к обеду.

На этом месте в дверях показалась Нора с корзиной свежего белья, замерла, увидела комнату и так искренне округлила глаза, что я чуть не расхохоталась.

— Миледи… — начала она.

— Дыши, Нора. Я не подожгла портьеры. Пока.

Нора быстро перевела взгляд на Грегора, потом на меня и, к её чести, собралась почти мгновенно.

— Очень… свежо, — выдавила она.

— Видишь? — сказала я, поворачиваясь к Грегору. — В доме уже есть люди, способные оценить перемены.

— Безусловно, миледи, — ответил он. — Вопрос лишь в том, надолго ли.

Господи, какой же он сухой. Если бы сарказм можно было сушить и прессовать, из него бы делали вот таких дворецких.

Грегор поклонился и вышел, а Нора, подождав, пока дверь закроется, всё-таки шёпотом спросила:

— Вы правда сами всё это передвинули?

— А ты думаешь, в меня ночью вселился особенно деятельный дух уюта?

Она прикусила губу, пряча улыбку.

— Просто… вы раньше не любили, когда что-то менялось.

— А теперь, — сказала я, подойдя к окну, — я обнаружила в себе странную тягу к переменам. Шокирующе, правда?

Нора поставила корзину на кресло и огляделась ещё раз. И вот теперь, без свидетелей, позволила себе сказать чуть честнее:

— Так лучше.

Я повернулась к ней.

— Правда?

— Комната стала… живой. Простите.

— Не извиняйся. Для этой комнаты «живой» уже почти революция.

Я подошла к вазе на каминной полке.

В ней торчали какие-то бледные, слишком правильные цветы, явно выбранные по принципу «дорого и неопасно».

— Нет, — сказала я. — Этого недостаточно.

— Чего именно, миледи?

— Цветов. Настоящих. Не этих приличных заложников дворцового вкуса. Мне нужно что-то живое, с запахом, с листьями, с характером. И желательно, чтобы они не выглядели так, будто перед смертью успели получить одобрение двора.

Нора моргнула.

— Я могу велеть принести.

— Можешь. Но тогда это будут снова не те цветы. Покажешь мне сад.

На этот раз её удивление было искренним.

— Сейчас?

— А что, в этом доме прогулки разрешены только по великому указу?

— Нет, миледи, но…

— Вот и отлично. Идём. Если уж за мной следят, пусть хотя бы не скучают.

Нора замялась, но спорить не стала.

Через несколько минут мы уже шли по задней галерее к саду. Морр, разумеется, следовал рядом, как будто я была не хозяйкой дома, а подозрительным предметом, который нельзя выпускать из поля зрения.

Замок снаружи оказался ещё красивее, чем изнутри.

Светлый камень стен, острые крыши, высокие окна, террасы, увитые зеленью, широкие лестницы, по которым хотелось не просто спускаться, а драматично уходить в новую жизнь. Воздух пах влажной землёй, молодой листвой и чем-то пряным, неуловимым, будто сам сад дышал глубже, чем следовало обычному саду.

Он был большим.

Не декоративным.

Живым.

Слева тянулись аккуратные дорожки с низкими кустами, справа густели деревья, дальше виднелись цветники, арки, каменные скамьи и узкий пруд, над которым дрожал свет. Всё это, конечно, было ухоженным до неприличия, но уже не таким мёртвым, как спальня Изель. Здесь хотя бы что-то росло не для чужого взгляда, а просто потому что хотело жить.