Книга Когда расцветёт сакура, страница 213 – Виктория Богачева

Мамору-сан недовольно ежился и выше задирал ворот плаща. Мы давно уже вымокли, и одежда не спасала от хлестких, косых струй ледяного дождя. Первого осеннего дождя.

Я не знал, достиг ли уже отец и сёгун Камакуры: не мог отправить гонца, иначе это вызвало бы ненужные подозрения. Весть о предательстве Ацуми-сана я должен был доставить скрытно, и потому пришлось положиться на удачу. Мы решили, что, если не застанем отца в столице, выдвинемся навстречу их войску. Иного выхода не было.

Низко надвинув капюшоны на лица, мы проехали сквозь первые врата, и мной овладела и радость, и гнев. Стража даже не остановила нас, хотя мы скрывали лица — и это в то время, когда по стране свободно разгуливали вооружённые отряды сохэй! Нас не окликнули, не попросили представиться, не задали ни единого вопроса, а ведь мы ехали верхом, на высоких, статных жеребцах, и при нас было оружие…

Когда мы миновали ворота, я досадливо цыкнул, не скрывая своего недовольства. Дома за подобную нерадивость полагалось жестокое наказание. Здесь же…

— Поднимемся чуть выше и попробуем расспросить о сёгуне. Уж торговцы должны что-то знать, — наклонившись ко мне, шепнул Мамору-сан.

Я кивнул, озираясь по сторонам. Только будет ли торг в такой дождь: на узких улочках Камакуры нам почти не встречались досужие зеваки. Никто не хотел покидать уютных стен, когда из неба хлестали ледяные потоки воды.

Свежая рана в плече заныла, и я с тоской вспомнил об отваре, что умел унимать боль. Лекарь сказал, что его нельзя пить дольше трех дней, и вчера вечером я выпил последнюю чарку. И прямо с утра боль подхлестнула меня на ноги еще раньше, чем я проснулся. Бронебойный наконечник порвал мне мышцы и связки. Рана от него всегда заживала гораздо дольше, чем от обычной стрелы, и исцеление проходило болезненнее… Я старлся поменьше шевелить правой рукой и все делать левой и не единожды уже вспоминал отца. Как он привык к этому? Как смирился с тем, что остался одноруким?..

— Господин! — наставник, перехватив поводья, резко дернул моего жеребца в сторону.

Задумавшись, я не услышал, как самураи, что служили во дворце, кричали не многочисленным зевакам на узких улицах разойтись и уступить дорогу. Мамору-сан вовремя убрал меня с пути кого-то из знати: небольшая группа людей лихо промчалась мимо нас, и последовавший за ними ветер смахнул мой капюшон.

Я успел его перехватить и скрыть лицо, и с остервенелой, застаревшей ненавистью узнал в одном из мужчин, проследовавших вниз по улице, Кёсукэ. На мгновение мне показалось, что он обернулся. Но я моргнул, и его отряд уже скрылся за поворотом.

— Быть может, он едет встречать сёгуна? — проследив за моим взглядом, предположил Мамору-сан.

— Быть может, — я скрипнул зубами.

Мы враждовали, сколько я себя помнил. Сейчас я уже даже не мог сказать, как давно это началось. И — с чего? Впервые мы подрались, когда мне было шесть, а ему — почти девять. Он подначивал, подначивал меня, и, конечно же, я не выдержал. Налетел на него с кулаками, словно сын крестьянина, да еще в момент, когда нас окружали самураи… Конечно же, наказали меня — как зачинщика драки. Помню, как о несдержанном, невоспитанном сыне Такеши Минамото шептались люди. Я загорелся желанием отомстить, и сделал это в нашу следующую встречу…