Книга Я приручила безумного Генерала, страница 31 – Аматариэль Джулианна Кортес

Я попытался пошевелить рукой. Тело казалось чужим, слабость была такой чудовищной, что темнело в глазах, но я должен был убедиться, что это не очередной бред воспаленного разума, что она настоящая. Дрожащими пальцами я дотянулся и едва ощутимо коснулся края ее рукава. Плотный шелк, прохладный, настоящий.

Словно почувствовав мое движение, она пошевелилась во сне, тяжело вздохнула и неразборчиво пробормотала:

— Спи… тигр…

Внутри меня что-то оборвалось. Та глухая, непробиваемая стена, которую я строил годами, кирпичик за кирпичиком, чтобы защититься от боли и предательства мира, дала огромную трещину. Воспоминания о прошедшей ночи обрушились на меня. Я вспомнил, как убивал их, как методично ломал их кости, как рвал плоть, защищая ее. Это было привычно, это была моя работа. Но потом… потом она не отшатнулась от монстра. Она гладила меня, прямо по липкой крови. Её дрожащие пальцы зарывались в мои волосы, и она назвала меня «хорошим».

И сейчас она спала рядом со мной. Без охраны у дверей, без спрятанного кинжала в рукаве. Абсолютно беззащитная, доверяя мне свою жизнь, пока сама была в объятиях сна. Я неотрывно смотрел на её тонкую, беззащитную белую шею, пульсирующую венку под кожей. Одно быстрое движение — и я мог бы сломать ее прежде, чем она успеет открыть глаза. Эта мысль мелькнула в голове по старой, въевшейся привычке, как автоматическая оценка угрозы и расстановки сил. И тут же исчезла, без следа смытая захлестнувшей меня волной липкого ужаса от самой идеи. Нет, если она умрет — мой мир снова станет абсолютно темным. Она — мое солнце. Возможно, холодное, расчетливое, иногда жестокое, но это МОЕ солнце. Единственное, что у меня есть.

Я крепче сжал гладкую ткань ее рукава в кулаке. Я буду жить. Я выкарабкаюсь из любой могилы и буду убивать каждого, кто посмеет посмотреть в ее сторону. Я сожгу дотла всю эту чертову империю, если понадобится, только ради того, чтобы этот её спокойный сон в кресле больше никогда и никем не прерывался.

— Уджин? — она вдруг резко открыла глаза. Сначала они были сонными, мутными, но мгновенно сфокусировались. Она увидела, что я смотрю на нее, и тут же выпрямилась в кресле, одергивая платье и торопливо напуская на себя привычный холодный, строгий вид. Но я слишком хорошо научился читать людей: я видел, как мелко дрогнули её ресницы, как облегченно опустились напряженные плечи.

— Ты очнулся, — сказала она сонным голосом, убирая растрепавшуюся прядь волос с лица. — Как ты себя чувствуешь?

Я попытался ответить, но горло пересохло настолько, что из груди вырвался лишь жалкий хрип. Я медленно закрыл и открыл глаза, кивнув. Не говоря ни слова, она взяла с тумбочки серебряный кувшин и налила воды в чашку. Наклонилась и бережно поднесла прохладный край к моим губам. Я пил жадными глотками, не сводя глаз с её пальцев, обхвативших чашку. Тонкие, изящные, без единой мозоли от оружия. Пальцы аристократки, ухаживающей за дворовым псом.

— Спасибо, — едва слышно прохрипел я, когда вода закончилась и живительная влага немного смягчила саднящее горло.

— Не за что, — она отстранилась и поставила чашку обратно с тихим стуком. — Ты спас мне жизнь. Я вернула долг, вытащив тебя с того света. Теперь мы квиты.

Квиты? Я чуть не рассмеялся. Нет, моя Хозяйка. Вы совершенно ничего не понимаете. Вы дали безымянной тени имя, дали в мои руки настоящий меч вместо ржавого обломка. Вы дали мне место у своих ног, позволив защищать вас. Такой долг жизни нельзя оплатить ни водой, ни золотом, ни лекарствами. Он вечен.