Книга Сакура в его ладонях, страница 140 – Ника Летта

— Сегодня ничего не решай.

— Не собираюсь.

Он кивнул. В подъезде я вызвала лифт и всю дорогу смотрела на сменяющиеся цифры. На восьмом этаже двери разошлись.

Слева была моя квартира. Справа — Юто. Я остановилась между ними. Восемьсот четвёртая выглядела как всегда. Номер, глазок, коврик. За этой дверью Юто жил много лет. Выходил по утрам, возвращался вечером, приносил продукты, здоровался с соседями.

А когда-то другая дверь закрылась перед ним навсегда. Я достала ключи. Связка упала на пол. Подняла. В замок попала со второй попытки. Из комнаты донёсся мамин голос и когда она только упела вернуться. Я не разобрала слов.

— Я дома.

Ответ вырвался по привычке. Я замерла с рукой на дверной ручке. Когда-то Юто учился говорить то же самое в доме Саюри. А потом она сказала ему уйти. Я закрыла дверь и сняла обувь. Сегодня этих двух слов мне хватило.

Акико

Токио, 2020 год

В понедельник Юто не пришёл. Вместо него в аудиторию вошёл незнакомый мужчина лет сорока, положил на кафедру папку, проверил список и представился с таким видом, словно замена преподавателя посреди модуля была самой обычной вещью.

— На ближайшее время занятия господина Такахаси буду вести я.

По рядам прокатился недовольный шёпот. Кто-то сзади спросил, надолго ли, девушка у окна принялась что-то печатать в телефоне. Я открыла тетрадь и записала дату.

Наверное, именно этого я и хотела.

Юто не написал вечером после больницы. Я ожидала, что он появится утром у двери или будет ждать после пары. Но нет. Возле автомата с кофе тоже никого не было. Я попросила оставить меня одну, и он сделал ровно то, о чём я просила, даже если сам наверняка предпочёл бы провести эту неделю у моей двери.

Первые два дня его отсутствие приносило облегчение. Я ходила на занятия, разбирала накопившиеся записи, обедала с одногруппниками и на мамины осторожные вопросы отвечала, что со мной всё нормально. Это было не совсем правдой, но подробности пришлось бы начинать с бессмертного рю, утопленного школьника и моей собственной смерти сорок лет назад, поэтому «нормально» пока казалось наиболее разумным вариантом.

Университет тоже быстро вернулся к привычной жизни. В коридорах хлопали двери, кто-то ругался из-за дедлайна, возле лестницы опять не работал автомат с водой. Я впервые за долгое время могла пройти от аудитории до библиотеки, не гадая, увижу ли впереди знакомую высокую фигуру.

На третий день оказалось, что гадать уже не требовалось. Я всё равно смотрела.

Сначала возле кафедры, потом в коридоре, у лестницы, возле автомата. Пару раз замечала похожую тёмную куртку и успевала повернуть голову раньше, чем понимала, что мужчина совершенно незнакомый.

Это раздражало сильнее, чем хотелось признавать.

Вечером лифт остановился на восьмом этаже, и я по привычке повернула налево, но через пару шагов оглянулась. Номер 804 блестел под потолочной лампой. За дверью не слышалось ни телевизора, ни шагов, хотя я понятия не имела, насколько хорошо вообще должна была слышать соседа через стену.

Я постояла ещё немного, разозлилась уже на себя и вошла домой.

На четвёртый день написал Рэн.

Увидев его имя на экране, я остановилась посреди университетского двора. Ему наконец разрешили пользоваться телефоном, и первое, что он сообщил, — выглядит он сейчас хуже фотографии в собственном паспорте, однако врачи из чистого упрямства обещают оставить его в живых.