Книга Сакура в его ладонях, страница 118 – Ника Летта

В июле вся улица готовилась к Танабате. Перед магазинами выставили бамбуковые ветви, дети развешивали разноцветные танзаку, а взрослые уверяли, что давно выросли из подобных вещей, после чего всё равно писали желания и старались привязать свои полоски повыше.

Я просидела за столом минут десять, выбирая одно желание.

— У тебя уже есть? — спросила я Хару.

— Наверное.

— Какое?

— Если расскажу, оно не исполнится.

Я подозрительно посмотрела на него.

— Это я тебе сказала.

— Значит, правило хорошее.

Я прикрыла свою полоску ладонью.

— Не подсматривай.

— Хорошо.

— Даже когда я уйду.

— Хорошо.

— И ночью тоже.

Хару посмотрел на меня.

— Саюри.

— Что?

— Я понял с первого раза.

Я всё равно привязала танзаку к самой высокой ветке, до которой сумела дотянуться. На следующее утро сразу пошла проверять. Бумажка оставалась на месте. Хару сдержал слово и читать её не стал.

Тогда я не придала этому значения. Лишь много позже заметила, насколько серьёзно Хару обращался с чужими тайнами.

Зимой мы лепили снеговиков. Весной спорили, где красивее сакура — возле школы или у храма. Осенью набивали карманы каштанами и кленовыми листьями, пока мама не начинала ругаться из-за принесённой в дом земли.

По воскресеньям мы смотрели телевизор. Сначала у соседей, потом отец наконец купил собственный в рассрочку. Устанавливал он его с таким видом, словно лично обеспечил электричеством всю Японию.

В первый вечер перед экраном собралась вся семья. Я уселась близко, и мама трижды велела мне отодвинуться. Хару сидел рядом.

— Правда люди помещаются туда? — спросила я.

Он посмотрел на экран.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Тогда они были бы очень маленькими.

Я рассмеялась. Мама назвала это глупостью, а потом рассмеялась вместе со мной.

Наш дом постепенно заполнялся привычными вещами: запахом сохнущей школьной формы, стопкой отцовских газет, мамиными банками со специями. У двери стояли два рандосэру, рядом — две пары школьной обуви. И на мамино появление в прихожей отвечали уже два голоса:

— Мы дома!

Хотя Хару начал говорить эти слова далеко не сразу.

В первый раз они вырвались у него сами. Мы возвращались из школы под сильным дождём. Я промокла до колен и всю дорогу ворчала на бесполезный зонт. Мама открыла нам дверь.

— Наконец-то! Быстро переодевайтесь.

Я первой шагнула через порог.

— Я дома!

Хару вошёл следом, снял обувь и машинально повторил:

— Я дома.

После этих слов он на мгновение задержался у входа. Мама ничего не заметила.

— Хорошо, хорошо. Берите полотенца.

Я заметила.

— Что?

— Ничего.

— Ты странный.

— Знаю.

С того дня он всегда говорил: «Я дома».

К десяти годам никто на нашей улице уже не спрашивал, кто такой Хару. Новому соседу объясняли коротко:

— Это сын Сато.

Или:

— Приёмный.

А следом обязательно добавляли:

— Они с Саюри как брат с сестрой.

Мне нравилось это объяснение. Оно избавляло от длинных историй.

Если меня кто-нибудь толкал в школе, Хару вскоре появлялся рядом. Если он надолго уходил в себя, я заставляла его разговаривать.

После маминой ругани он приносил мне мандарин. В те редкие дни, когда отец сердился на Хару, я садилась возле его комнаты и ждала, пока он выйдет.

Я брала его вещи без разрешения. Он доедал мой рис. Я знала, что Хару не любит очень сладкую пасту из красной фасоли. Он знал, что я терпеть не могу умэбоси.