Книга Сакура в его ладонях, страница 104 – Ника Летта

Юто откинулся на спинку стула и поднял взгляд к потолку.

Акико ревновала. После этого она пошла в караоке с другим мужчиной.

Одно не уничтожало другое. Её вечер с Рэном ничего не говорил о выборе. Ревность к Юто тоже ничего ему не обещала.

Человеческие чувства плохо поддавались тем знакам, которыми привыкли пользоваться духи. Один взгляд не давал ответа. Улыбка не становилась обещанием. Даже ревность не давала права считать человека своим.

Юто прикрыл глаза.

Дракон продолжал требовать своего, однако Юто больше не собирался ждать, пока Акико сама догадается, чего он от неё хочет.

Он покажет ей. Скажет прямо. Даст ей пространство ответить. А если она выберет другого, придётся это принять. Наверное. Стакан снова треснул. Из мха донеслось:

— «Наверное» звучит слабо.

— Ужасно слабо.

Юто глаз не открыл.

— Я вас слышу.

— Мы знаем.

— Поэтому переживаем.

Уголок его рта приподнялся и вскоре опустился.

Где-то в городе начинался чужой вечер. Юто предстояло провести ночь дома, не заглядывая в воду, не вмешиваясь и не превращая свободу Акико в обвинение.

Она ещё никого не выбрала. Юто оставалось сделать свою часть — стать человеком, рядом с которым ей не придётся бояться собственного выбора.

Караоке встретило нас ярким светом, теплом и той обыкновенностью, которой я уже успела отвыкнуть. Комната была маленькой: диван с потрескавшейся кожей, липкий столик, два микрофона и экран. Клипы к песням снимали, похоже, люди, знавшие о любви в основном по чужим рассказам, зато старавшиеся изо всех сил. Рэн пел лучше, чем обещал. Иногда промахивался мимо нот, но держался уверенно и умел посмеяться над собой, поэтому даже фальшь ему прощалась.

Я смеялась. По-настоящему.

Поначалу от неловкости. Потом Рэн выбрал старую песню из дорамы, где герой страдал под дождём с такой серьёзностью, что его мокрую трагедию уже невозможно было не уважать. Следом микрофон перекочевал ко мне. Я отказалась, но Рэн заявил, что журналист не имеет права бояться собственного голоса на публике. Я запела настолько плохо, что к середине второго куплета мы оба уже хохотали.

С Рэном всё давалось легко. От этого Юто вспоминался ещё чаще. Рядом с одним человеком я могла смеяться над фальшивыми нотами и плохими клипами, рядом с другим любое чувство требовало усилий.

Когда мы вышли из караоке, вечер уже потемнел до густой синевы. Над улицей горели вывески, возле станции шумела толпа, из лавки с такояки тянуло горячим тестом и соусом. Майский ветер гонял по тротуару рекламные листовки.

— Я провожу тебя до дома, — сказал Рэн.

— Не надо. Станция рядом.

— У тебя лодыжка.

— Она уже практически здорова.

— Значит, провожу практически здоровую лодыжку.

Я собиралась возразить, но он ничего от меня не требовал и не настаивал. Спор потерял смысл. Мы пошли вдоль улицы, миновали комбини, ряд велосипедов у ограждения и маленький цветочный магазин. В ведре у входа стояли ирисы и белые лилии.

Рэн рассказывал историю про студенческий совет. Кажется, они однажды устроили дебаты, а проектор вместо нужных материалов упорно выводил меню караоке, оставшееся после предыдущего мероприятия. Я слушала, кивала и то и дело отвлекалась.

Листья опять шуршали.

Вдоль улицы росли тонкие городские деревья, зажатые асфальтом и проводами. Ветер перебирал кроны, и обычного шелеста я уже не слышала. Наверху спорили приглушённые голоса.