Книга Ты — мой Свет, страница 8 – Даниэль Ли

Дома было тепло. Касс всё еще спал. Скинув мокрый плащ и тщательно вымыв руки, я достала свою каменную ступку и принялась за работу. Растереть жесткие листья в кашицу, добавить немного базовых масел, вереск и мяту для того, чтобы успокоить зуд и снять воспаление — и терпкий, горьковатый запах трав заполнил комнату. Теперь мазь должна немного настояться. Саргониум выпустит свой сок и напитает смесь целебной силой. Это растение обладало поистине замечательными свойствами: оно помогало коже восстанавливаться гораздо быстрее, при этом максимально сглаживая образующиеся рубцы.

Пока снадобье настаивалось, я наконец-то позволила себе немного передохнуть. Быстро перекусила, скинула сырую после прогулки одежду и переоделась в чистое сухое платье. Затем принялась за мелкие домашние хлопоты, чтобы хоть как-то отвлечься от тревожных мыслей: прибралась на столе, расставила по местам баночки с зельями, подмела пол. За этой нехитрой суетой я даже не заметила, как за окном стемнело и хижину окутали густые сумерки.

Я зажгла свечу, убедилась, что мазь готова, и подошла к лежанке. Аккуратно, стараясь не тревожить мужчину, размотала повязку, нанесла прохладную зеленую кашицу на воспаленные ткани и наложила чистый бинт. Но прохлада саргониума не помогла сбить жар, который снова брал свое — Касс заметался в лихорадке.

— Это приказ… — глухо сорвалось с его пересохших губ. — Нет… не смей…

Он резко дернул головой, словно уворачиваясь от невидимого удара.

— Отец… это измена…

Его крепкие пальцы судорожно скомкали край простыни.

— Нужно идти на опережение…

Он бормотал обрывки фраз, отдавал приказы своим невидимым солдатам, отчаянно сражался с призраками прошлого. Я смотрела на его искаженное мукой лицо, и мое раздражение медленно сменялось странной, тягучей жалостью.

Смочив чистую тряпицу в прохладной воде, я мягко стерла испарину с его лба. Затем, повинуясь какому-то неосознанному порыву, тихо запела, на ходу подбирая слова к старой колыбельной мелодии:

Спи... ночь укрыла леса,

Спрятала в кронах свои голоса.

Боль утекает сквозь пальцы водой,

Я остаюсь в темноте здесь с тобой.

Мята и вереск сплетаются в сны,

Нет здесь ни страха, ни прошлой войны.

Тенью укрою от горя и бед,

Там, где не ранит безжалостный свет...

Спи... пусть утихнет гроза,

Тьма поцелует слепые глаза.

Тихое пламя согреет наш дом,

Всё остальное мы вспомним потом.

Я пела колыбельную снова и снова, мой голос, тихий и размеренный, словно вплетался в его сознание, успокаивая мечущийся разум. Касс постепенно затих. Его сведённые судорогой мышцы расслабились, напряжение ушло, а дыхание выровнялось и вскоре он провалился в глубокий, целительный сон.

Весь следующий день слился для меня в одну бесконечную череду рутинных хлопот. Касс балансировал на грани между явью и вязким, исцеляющим сном.

Когда он проваливался в тяжелое забытье, я брала таз с прохладной водой и осторожно обтирала его разгоряченное тело. Влажная ткань скользила по его широким плечам и груди, исполосованной старыми шрамами, стирая липкий пот и охлаждая пылающую кожу. Спящий, он хотя бы не пытался вырваться или оттолкнуть меня. А вот в короткие моменты его бодрствования я терпеливо поила его теплым бульоном. Касс глотал варево молча, лишь изредка скрипя зубами, но его мышцы постоянно оставались напряженными, словно этот хищник каждый миг ожидал удара.