Книга Ты — мой Свет, страница 62 – Даниэль Ли

Король рвал и метал, когда узнал, что я держу наследника Дома Вальдесов в подземелье. Но информация о том, что у него есть внук, обладающий двойной магией Света и Тьмы, и которого Вальдесы пытались силой забрать, мягко говоря, лишила отца дара речи. Самое главное — я добился того, чего хотел. Помолвки с Астерионом не будет.

В камине тихо потрескивали дрова. Тео спал между мной и Милли, закинув пухлую ножку мне на живот и уткнувшись лицом в плечо матери.

Я лежал на краю постели лицом к ним, одной рукой придерживая сына, а другой — крепко сжимая тонкую, прохладную ладонь Милли. Мой большой палец мерно поглаживал её тонкое запястье, там, где бился ровный, спокойный пульс.

Три года я жил одной мыслью — найти её. Теперь, глядя на их безмятежные лица в тусклом свете камина, я понимал, что всё изменилось. Теперь я думал только о том, как её удержать возле себя, как узаконить рождение Тео, чтобы никто не посмел назвать его бастардом, как наказать Вальдесов за то, что они сотворили с Милли. Но то, что я больше никогда не отпущу их от себя — было очевидно.

— Любимая моя… Я не умею петь колыбельные, как ты пела мне когда-то… Только они удерживали меня от агонии. Я не умею петь, но я постараюсь для тебя. Только останься со мной, прошу тебя.

И я тихо запел ту самую песню, которая когда-то вытянула меня из горячки. Может быть, она поможет моей Милли быстрей найти дорогу назад.

Я пребывала в каком-то странном, тягучем безвременье. Вокруг стелилась густая, бархатная тьма. Она не пугала и не была враждебной, напротив, она мягко клубилась, ластилась, словно живая, и звала принять её навсегда, раствориться в ней, стать самой её сутью.

«Мы должны быть единым целым, — шептала она без голоса, теплом касаясь самого дна сознания. — Мы столько лет были врозь, теперь всё будет иначе».

Мне было невообразимо хорошо. Эта тьма ощущалась абсолютно родственной, от неё яркими, тёплыми волнами исходила чистая эмоция любви, будто часть меня, запертая с детства, наконец обнимала меня в ответ. Хотелось просто лежать, мерно покачиваясь на этих ласковых волнах пустоты, и наслаждаться покоем, больше никогда не возвращаясь туда, где нужно бежать, прятаться и бояться. Где это? Не помню.

Но иногда, будто сквозь толщу воды до меня доносилась песня… такая знакомая, такая родная, словно это была моя песня. Я её пела кому-то… Кому?

Спи... ночь укрыла леса,

Спрятала в кронах свои голоса.

Боль утекает сквозь пальцы водой,

Я остаюсь в темноте здесь с тобой.

Мне нравился этот голос, мне хотелось посмотреть на его обладателя, но я не могла открыть глаза, как не старалась. Затем снова становилось тихо, слышен был лишь шорох тумана, состоящего из клубящейся тьмы.

А затем тишину стали иногда нарушать голоса.

Сначала далёкие, еле слышные, а потом всё ближе, как сквозь препятствие.

— Мама…

— Мама, вставай.

Низкий, срывающийся шёпот:

— Любимая моя, вернись. Вернись ко мне, прошу тебя.

И снова он же, но уже мягче, не ко мне:

— Мама еще спит, сынок. Но ты не переживай, она скоро проснётся.

Сынок.

Слово кольнуло где-то в груди. Я пыталась ухватить смысл, и никак не могла. Чей сынок?

— Прошу тебя, Милли. Не оставляй нас, просыпайся.

Милли.

Да, это имя было моим. И будто не моим. Как меня зовут? Я не знала. Знала только, что голос, произнёсший его, был любимым до боли. Я тянулась к нему, к этому голосу, а тьма гладила виски и утягивала назад.