Книга Последний шанс Гесса, страница 121 – Нани Кроноцкая

А потом — ежедневные утренние гигиенические процедуры в тесной душевой кабине. Гул сжатого газа, клубы пара, стекающие по стенкам капли, едкий химический запах антисептика. Я выходила, встряхивая влажной, тяжёлой гривой отросших пепельных волос, ставших за эти дни непривычно длинными, цепляющимися за мокрые плечи.

И видела — как льдистые зрачки его глаз погружались в густую, грозовую тьму. Взгляд, обычно такой расчётливый, острый и холодный, на миг терял фокус, цепляясь за мокрые пряди, прилипшие к моей шее, за линию плеча, скользя вниз, по контуру тела под тонкой влажной тканью… И также резко, будто бы от удара кнутом, Гесс вдруг отворачивался, словно ослеплённый внезапной вспышкой, сухо сглатывая.

Его осторожность в отношении меня была выкована из калёной стали и перевита натянутыми до звона нервами.

Он всегда выскальзывал из каюты первым, почти бесшумно, оставляя за собой щель двери и драгоценные минуты уединения — время натянуть комбинезон, спрятать голую кожу от его взгляда и, возможно, от своих собственных, недозволенных мыслей. Каждое возможное касание Гесс обходил широкой дугой, будто моя плоть была раскалённым металлом, а не просто… кожей. Дыхание его в эти моменты становилось коротким, прерывистым.

А если он вдруг просыпался раньше, что случалось всё чаще, то всегда замирал в неестественной, каменной неподвижности. Неизменно будившей меня. Мужское дыхание становилось поверхностным, редким — лишь лёгкое, едва заметное движение рёбер под серой тканью комбинезона выдавало жизнь внутри этой статуи. Мускулы на груди, на руках, даже на шее — всё застывало в напряжённом рельефе, как у воина, застигнутого врасплох за мгновение перед атакой. Готового к прыжку или к обороне.

И то, как он резко отворачивался и буквально выстреливал с койки, едва мои ресницы дрогнут, а глаза приоткрываются… Это говорило красноречивее любых слов, громче любого крика: эта сдержанность была его личным адом.

Каждое утро — пытка. Каждое мгновение близости — битва на истощение с самим собой. С инстинктом. С обещанием.

Не найдя, что ответить, — осталась. Видела я это всё. Чувствовала кожей. И ничего не могла с собой поделать. Пару раз попыталась вернуться к себе, в холодную, пустую каюту, но была остановлена Гессовым очень коротким и ёмким: «Зачем?»

Трусливо и малодушно.

И теперь, лёжа в утренней полудрёме, наблюдая сквозь полуприкрытые ресницы за упрямой, учащённой пульсацией височной вены на его высоком, крутом лбу, я всё чаще ловила себя на мыслях… совсем не скромных. На желании прикоснуться губами к этой пульсирующей точке, провести кончиком пальца по резкой линии скулы. На вопросе, пульсирующем в крови: а что, если…? Что, если разбить эту ледяную стену? Что, если сделать шаг? Один. Единственный.

Я никогда не решусь на подобное.

Гесс — вёл отчаянный, одинокий бой с плотью. С предательским телом, требовавшим того, что он сам себе запретил. Его поле боя — сантиметры между нашими телами, каждое утро, каждый вдох. Нам обоим было невероятно, изматывающе трудно. У каждого — свой невидимый фронт, свои полосы обороны в душе.

Два солдата на одном поле брани, разделённые незримой, колючей стеной молчания и запретов. Я — сражалась с призраками прошлого, с въевшимся в кости стыдом и… новым, тягучим, сладким и пугающим до головокружения притяжением, что неумолимо толкало меня к нему. К его теплу. К его силе духа. К тишине, которую он дарил. Моя битва — внутри, в развалинах старой жизни, на руинах прежней себя.