Книга Сердце проклятого принца, страница 93 – Кристин Бах

— Нагноение?

— Нет.

— Запах, потемнение краёв, судороги?

— Тоже нет.

Доктор продолжал задавать вопросы. Большинство были обычными, но некоторые касались не лечения, а самого нападения. Сколько было загонщиков? Видела ли я следы собак? Оставались ли в ранах металлические частицы? Не менялся ли цвет глаз больного во время жара? Не проявлялась ли необычная агрессия при пробуждении?

Последний вопрос заставил Рейнара поднять голову.

— Почему вас интересуют мои глаза и настроение?

Джулиан не смутился.

— Сильная лихорадка вызывает помутнение сознания. Кроме того, после нападения зверя больные нередко испытывают приступы ярости и страх воды. Я исключаю бешенство.

— Медведь не кусал меня.

— Слюна могла попасть в рану.

Объяснение было медицински возможным. И всё же доктор смотрел на Рейнара не как на больного, а как на редкое явление, которое давно хотел изучить.

— Что вы нашли на месте охоты? — спросил Джулиан, пальпируя рёбра.

— Это относится к осмотру?

— Если медведя травили, в его когтях могли остаться вещества, влияющие на заживление.

— Медведь был ранен копьями.

— Только копьями?

Рейнар повернул голову. В комнате стало тихо.

— Вы знаете другой способ загонять зверя?

— Я врач, а не егерь. Просто рассматриваю возможности.

Джулиан улыбнулся, но его рука на мгновение сжала край саквояжа.

Я запомнила этот жест.

Осмотр завершился быстро. Доктор объявил, что раны зажили, рёбра целы, а телосложение пациента «необычайно благоприятствует восстановлению». Последнее прозвучало почти насмешкой над здравым смыслом.

Рейнар надел рубашку.

— Значит, я здоров.

— Здоровее, чем должны быть.

— Это жалоба?

— Профессиональная зависть.

Доктор закрыл саквояж, затем повернулся ко мне.

— Ваше лечение было разумным. Особенно отказ от кровопускания при такой потере крови.

— Маменька считала, что нельзя отнимать у тела то, чего ему и без того не хватает.

— Ваша маменька опережала половину Королевской коллегии.

Похвала согрела меня сильнее, чем следовало. Не потому, что принадлежала мужчине, а потому, что он понял смысл маменькиных решений.

— У вас сохранились её записи? — спросил Джулиан.

— Да.

— Я хотел бы посмотреть. Если позволите.

— Не все.

Он слегка поклонился.

— Разумеется. Только те, которыми вы готовы поделиться.

Рейнар застегнул манжету слишком резким движением.

— Осмотр закончен, доктор?

— Полностью.

— Тогда Гидеон проводит вас.

— Я хотел заглянуть в лазарет.

— Сестра Агнес знает дорогу.

Джулиан посмотрел на него с лёгким удивлением. Я тоже. Ещё утром Рейнар позволял доктору распоряжаться осмотром. Теперь явно хотел убрать его из комнаты.

— Я провожу, — сказала я. — Мне всё равно нужно вернуться к больным.

— У вас был долгий день, — возразил Рейнар.

— Поэтому я сама решу, когда отдыхать.

Его взгляд встретился с моим. В нём мелькнула вчерашняя обида, но спорить он не стал.

— Как пожелаете.

По дороге Джулиан расспрашивал о Норе, Уиткомбе и моей работе. Не снисходительно, как столичный врач, удивлённый грамотной деревенской женщиной, а с настоящим интересом. Когда я рассказывала о чистых руках при родах, он не перебивал. Когда упомянула лечебник о родильной горячке, сразу назвал автора и спорную статью, из-за которой того высмеивали коллеги.

— Я читал её, — сказал доктор. — И заставляю помощника мыть инструменты после каждого больного. За это меня считают одержимым чистотой.