Книга Погребённый Князь, страница 37 – Евгений Ключников

Старик-лавочник увидел интерес Северина и улыбнулся беззубым ртом:

— Сегодня будет большой звон! Хороший день для покупки, так сказать, на память!

— Хороший? — удивился Северин.

— Конечно! Вы, наверное, первый раз здесь. Большой звон редко услышишь. В такой день упокоится много душ! Мы рады, ведь Бездна это покой. Город спокоен. Все в плюсе, так сказать.

Северин взял один лист и прочёл короткую исповедь:

"Я не крал тот хлеб, но если мальчик, который съел его и показал на меня пальцем, выживет, значит я умер не зря".

Князь положил письмо назад.

— Ты торгуешь чужими страданиями. Каково тебе?

— Страдания, не страдания, эту бумагу всё равно сожгут. Кому какое дело? Это ведь преступники. Или будешь рассказывать мне, что все они невиновны? А у меня детишки, как и у всех. И как у всех, эти детишки хотят кушать.

Северин слышал как бьётся его сердце — ровно, привычно. Так бьётся сердце у тех людей, которые давно смирились с грязью своей души и теперь каждый плохой поступок для них — просто рутина.

Он оставил старика с его исповедями в покое и отправился дальше. На следующей улице стояли дома плакальщиц. Двери их жилищ были окрашены в черный, а занавески окон — в белый. Многие из них сидели у окна, ожидая нанимателей. Они продавали свою скорбь так же, как шлюхи продавали свои тела. Молоды и старые, красивые и беззубые, с причудливо выбритыми висками и с нарисованными слезами под глазами. Многим из них приходилось рисовать слёзы. Дело было в том, что только молодые плакальщицы могли плакать по-настоящему. Их готовили за пределами Мёртвого Колокола, и готовили на искренности и сочувствии к чужому горю, но… когда они попадали сюда, их чувства довольно быстро притуплялись на фоне того, скольких мертвецов каждый день им приходилось оплакивать. Поэтому они рисовали слёзы, обводили угольками глаза так, будто обводка растеклась под глазами и шли на всякие иные хитрости.

Северин остановился у открытой двери. Внутри девочка, едва подготовленная плакальщица, перенимала опыт старой плакальщицы. Ей было едва ли шестнадцать. Наставница била палкой по столу всякий раз, когда плач звучал недостаточно убедительно.

палкой по столу всякий раз, когда плач звучал недостаточно убедительно.

— Не так! — вопила она прямо в лицо девочке, — У тебя козёл умер или кормилец?! Это огромная разница, тупая ты ослица! За оплакивание кормильцев платят втрое дороже, поймы это! Включи уже голову!

Девочка стала рыдать усерднее. Северину показалось, что урок наставницы был усвоен хорошо.

Когда ищешь причину безумия, достаточно нащупать трещину, через которую видна боль безумца, сделавшая его таким. Но этот город не был безумным. Это раздражало Северина больше всего — здесь всё было устроено разумно и очень правильно.

Наконец Северин добрался до центральной площади, где и располагался Мёртвый Колокол — сооружение, именем которого был назван этот чудесный город. В детстве Дорн представлял его колоколом на вершине могучей башни, но по итогу никакой башни не оказалось. Колокол висел под каменной аркой, похожей на исполинские крепостные ворота. Под ним назодился широкий круглый помост, выложенный белым камнем. Камень был вытерт до блеска тысячами ног и коленей. Над помостом висела тяжёлая железная балка с крюками, блоками и цепями. По краям этой площади стояли столы палачей, чаши жрецов и прочий хлам.