Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 93 – Евгений Ключников

Ася вышла из своей комнаты и остановилась у лестницы.

Светлое крыло второго этажа выглядело почти мирно. Ее дверь, соседняя гостевая, окно в конце коридора, где на стекле цвели морозные узоры, ковровая дорожка с выцветшими краями. Темная часть начиналась справа, за поворотом. Там свет был слабее, стены казались плотнее, воздух — холоднее. Возможно, это была игра воображения. Возможно, нет. В старых домах температура часто меняется от крыльев, труб и заброшенных комнат. Но в этом доме все бытовое слишком легко становилось символом.

Она прошла несколько шагов.

Половица тихо скрипнула.

Ася замерла.

Никто не вышел.

Она пошла дальше, медленнее. Чем ближе становился поворот, тем сильнее внутри звучали чужие голоса. “Туда не ходят”. “Не начинайте утро с нарушения запретов”. “Там есть вещи, которые могут ударить сильнее, чем вы готовы выдержать”. “Не лезьте”. “Не надо”. “Не сейчас”.

Не сейчас — любимая фраза людей, которые хотят удержать правду подальше.

Она дошла до границы света.

Здесь коридор действительно менялся. Не архитектурно даже, а по ощущению. На стенах висели картины и фотографии, но большинство были закрыты серой тканью или повернуты лицом к стене. Ковер здесь был темнее и тоньше, под ногами сильнее чувствовалось дерево. В воздухе стоял слабый запах пыли, старой бумаги и чего-то металлического, как бывает в комнатах, которые долго не проветривают. Дальше, у самой закрытой двери, горел один настенный светильник. Его желтоватый свет не разгонял темноту, а только выделял ее.

Ася сделала еще шаг.

На стене слева висел портрет.

Не закрытый.

И именно поэтому она сначала не поняла, почему остановилась.

Портрет был большой, почти в человеческий рост, написанный маслом или очень хорошей современной имитацией старой живописи. На нем был молодой мужчина лет двадцати пяти, может быть, чуть старше. Светлые волосы, открытое лицо, уверенный, но не жесткий взгляд, едва заметная улыбка, будто художник поймал его за секунду до того, как он рассмеется. Он стоял на фоне моря или большого водоема, в светлой рубашке, с пиджаком, перекинутым через плечо. В нем было то, чего в Дамире почти не осталось: легкость. Не слабость, не наивность, а именно внутренняя ясность человека, который еще верит, что мир может не обмануть окончательно.

Ася поняла, кто это, раньше, чем увидела маленькую табличку внизу рамы.

Рустам Сергеевич Воронцов.

1994–2019.

Сердце ударило глухо и больно.

Рустам.

Погибший брат. Имя, от которого темнели лица в этом доме. Человек, из-за которого Дамир сорвал сделку, избил партнера, потерял компанию, стал Отморозком, переехал сюда и запер часть дома. Человек, с которым, возможно, была связана мама. Не абстрактный “младший Воронцов”, не строка в статье, не повод для слухов. Живое лицо. Улыбка. Глаза, в которых еще нет знания о собственной смерти.

Ася подошла ближе.

На портрете Рустам был совсем не похож на Дамира — и все же похож. Не чертами, хотя линия скул, форма бровей, посадка головы выдавали родство. Похожесть была глубже: в какой-то упрямой прямоте взгляда. Только у Дамира эта прямота стала тяжелой, почти режущей, а у Рустама оставалась светлой. Наверное, именно так выглядит разница между человеком до катастрофы и человеком после нее.

Ася не сразу заметила, что под портретом на узкой консоли стоит маленькая ваза с сухими белыми цветами. Не искусственными. Настоящими, давно засохшими, но не выброшенными. Рядом — тонкая свеча, не зажженная. И серебряная рамка с фотографией: Рустам и Дамир, гораздо моложе, где-то на яхте или причале. Рустам смеется в камеру, а Дамир смотрит на него сбоку, не улыбаясь широко, но с таким выражением лица, от которого у Аси вдруг перехватило горло. Так смотрят на того, кого еще можно уберечь. На того, кто рядом. На того, чья жизнь не кажется хрупкой, потому что ты не знаешь, что однажды она исчезнет.