Книга Развод. Грязными ногами по душе, страница 52 – Данна Леднива

И потом я думаю, что она права.

Что она частично права. Что в её словах есть доля правды. Что я не любила. Что я не умела. Что я не хотела. Что я контролировала. Что я подавляла. Что я уничтожала. Что я не позволяла ему быть собой. Что я хотела, чтобы он был моим. Что я хотела, чтобы он был функцией. Что я хотела, чтобы он был железобетонной конструкцией, как я. Что я не любила его. Что я любила идею его. Что я любила майора с плаца. Что я любила героя. Что я любила функцию. Что я не любила Олега. Что я не любила настоящего Олега. Что я не любила того Олега, который читает Шолохова. Что я не любила того Олега, который слушает Колтрейна. Что я не любила того Олега, который пишет стихи. Что я не любила того Олега, который боится. Что я не любила того Олега, который страдает. Что я не любила того Олега, который живой.

И я стою в коридоре, и я смотрю на её спину, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я не плачу, не кричу, не делаю, я просто стою, и смотрю, и думаю, что внутри меня что-то рушится, не трещина, не провал, что-то более тихое, более окончательное, что-то похожее на то, когда здание, которое стояло двадцать лет, наконец, падает, когда оно рушится, когда оно рассыпается, когда оно становится пылью, когда оно становится ничем, и я стою, и смотрю, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Кирилл приходит на оглашение вердикта, и я вижу его в коридоре суда, стоящего у стены, с руками в карманах, с наушниками вокруг шеи, с лицом, которое постарело на десять лет за последние месяцы, и я смотрю на него, и я думаю, что это несправедливо, что это жестоко, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что мы сделали с ним, что это то, что мы втянули его в нашу войну, в нашу грязь, в нашу боль, и я думаю, что я плохая мать, что я не защитила его, что я не уберегла, что я не смогла, что я позволила ему видеть всё, что я позволила ему слышать всё, что я позволила ему быть частью того, от чего его нужно было оградить, и я подхожу к нему, и я говорю.

— Ты мог не приходить.

Он смотрит на меня. И в его глазах не удивление, не злость, что-то другое, что-то похожее на усталость, на то чувство, которое бывает, когда ты уже всё видел, когда ты уже ничему не удивляешься, когда ты уже знаешь, и он говорит.

— Я хотел.

— Зачем?

— Чтобы увидеть, как это кончится.

Я смотрю на него. И я думаю, что он прав, что он имеет право, что он хочет видеть, что он хочет быть частью того, что происходит, что он не ребёнок, которого нужно прятать, что он уже мужчина, пусть и пятнадцатилетний, пусть и с руками в карманах, пусть и с наушниками вокруг шеи, он уже тот, кто видит, кто знает, кто понимает, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что должно быть, что он здесь, что он видит, что он понимает, и я говорю.

— Хорошо. Пойдём.

Мы входим в зал. Олег уже там, сидит на скамье, через два пустых места, и он поднимает глаза, и он видит Кирилла, и я вижу, как его лицо меняется, как он понимает, как он осознаёт, что сын здесь, что сын видит, что сын будет слушать, что сын будет решать, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что должно быть, что Кирилл здесь, что Кирилл видит, что Кирилл понимает, и я сажусь рядом с сыном, и мы ждём.