Книга Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых, страница 30 – Полина Раевская, Мария Абдулова

Диля не уверена, но, чего она точно не хочет, так это прикасаться к своему мужу после другой женщины.

— Хорошо, Дилар, как скажешь, — поднимается он из-за стола с таким наигранно-покорным видом, что Диля свирепеет лишь сильнее.

— Вот только не надо цирк устраивать, — морщится она, садясь на по-джентельменски отодвинутый для нее стул.

— Жизнь моя, это не цирк, а… — закончить Кобелев не успевает, ибо раздается громоподобный голос Карима Ахмедовича:

— Гришка, ты куда собрался? Я разливаю уже.

— Да это, бать, на диване посижу, че ютиться-то, — мгновенно переключаясь, абсолютно непринужденно парирует Кобелев. Вот кому абсолютно опосредованные отношения с театром не мешают лицействовать по высшему разряду.

— На каком еще диване?! Чего придумал?! Вся семья собралась, он на каком-то диване посидит! Ты чет, зятек, совсем с этой диетой поехал. Дилара, что за ерунда? — переводит на нее взгляд отец, а ей до зуда под кожей хочется съязвить, чтобы у своего любимого зятечка и спросили, но папа не виноват в происходящем. Он ведет себя, как и всегда. Беда в том, что сейчас это “всегда” кажется абсолютно бесцеремонным и несправедливым.

В конце концов, почему она должна быть в ответе?

— Не знаю, пап. Но зачем толкаться, в самом деле. Неудобно ведь, — отзывается Диля с чисто кобелевским “а че такова” видом.

— Неудобно на потолке лежать, — отрезает отец безапелляционно в своей чисто казахской манере. — А полчасика, если поютитесь, ничего с вами не сделается, а то выдумали — неудобно им. Раньше чуть ли ни в туалет вместе ходили, как сиамские близнецы, а теперь ты погляди. Изнеженные сильно стали. Давай-ка, Диль, уступи мужу место.

Отец продолжает разливать коньяк, даже не сомневаясь, что она выполнит его волю, а Диля, хоть и понимает, что папа просто так воспитан и привык, плюс ничего не знает о подвигах своего любимого зятечка, но все же чувствует на него обиду.

Обиду и выедающую нутро злость.

Она, конечно же, исполняет волю отца, потому что так у них принято, но чего ей это стоит никто не знает, точнее знает и пользуется, якобы предоставляя выбор, а по факту скидывая всю ответственность за происходящее на нее. А ведь мог настоять на своем, если бы захотел. Уж кто-кто, а Кобелев бы нашел способ выкрутиться, но зачем? Он ведь поставил себе цель и прет к ней любыми путями и способами, даже не понимая, что только доламывает то, что не доломал.

Сцепив зубы едва не до скрипа, Диля поднимается из-за стола и смотрит застывшему рядом Кобелеву в наглые глазищи, со всем жаром бушующей в груди ярости, транслируя взглядом все, что о нем думает.

Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Кобелев хмыкает невесело, мол “знаю, жизнь моя”, но все равно занимает ее место и приглашающе разводит руки, заставляя Дилю скривиться. Конечно, она могла бы потеснить детей, но с таким же успехом, можно и о разводе объявить.

Втянув с шумом воздух, как перед прыжком без страховки, Диля усаживает свое натянутое, как струна, тело на краешек кобелевского бедра и втягивает с шумом воздух. Привычный аромат Гришиного парфюма накрывает терпкой волной и душит, вызывая в груди нестерпимо ноющее чувство невыносимого сожаления.

Раньше этот запах всегда ассоциировался с безопасностью, надежностью и безусловной, нерушимой, как Алтайские горы, любовью. Теперь же…. сплошная боль.