Книга Бродский, Басманова, третий, страница 53 – Рамиль Халиков

— Отчего вы так решили?

— Много, поверьте. Говорю как один из них.

1.

Комнатушка Ахматовой обставлена была просто. Письменный стол по одну сторону, деревянная кровать по другую, — с темнеющим в изголовье иконным ликом. Горка с разнокалиберными статуэтками, в толпе которых уверенно вышагивала и фарфоровая копия молодой Ахматовой. Список мебели закрывал узкий древний сундук, жавшийся к стене и все равно мешавший дверям. Над ним косо и как-то ненадежно нависала книжная полка желтого дерева, в ее чреве — ряд цветных корешков. Книги стояли так плотно и нерушимо, что, казалось, были вколочены в само ее основание. В комнате много читали: вот томик, разбившийся о поверхность стола, белевший растерянно внутренностями; пара других, запрыгнувших на кровать, страстно прижатых друг к другу телами.

Когда Марину ввели в жилище поэтессы, ей только и оставалось, что знакомиться с обстановкой да книжными жильцами: «Анна Андреевна просила передать извинения — она скоро будет». Пролистала книжку из ближних: итальянское издание стихов поэтессы. Хотелось ощупать статуэтку, но остереглась: в воздухе словно парил предостерегающий глас хозяйки: «Не трогайте здесь ничего, пожалуйста! Хрупкое!» И, конечно, дольше всего она разглядывала закрепленный над кроватью рисунок, запечатлевший Ахматову голой, тощей, юной. Тело своей подружки Модильяни вывел в несколько линий, и, возможно, лишь в пару движений руки. Тоскливо понимала: достичь такого лаконизма ей не дано. На графические портреты ей требовалось обыкновенно два или три сеанса. Каждый занимал несколько трудных часов, в которые она непременно измучает свою натуру. Помучит она и бумагу, на которую выпускала целое облако серых карандашных штришков — с надеждой составить из них в финале то самое, «как живое», лицо.

Сегодня Марине предстояла своя собственная работа над изображением Ахматовой, и как же непросто оказалось этого добиться! Когда покидали весной дачу Бергов, была уверена, что новая встреча с поэтессой не за горами, ведь велела звонить. Однако, голос Ахматовой в трубке звучал отстраненно, а дату посещения следовало обговорить с ее молодой помощницей, «она лучше меня со всем этим разберется». И началось: то у них гости, тянувшиеся бесконечной вереницей, то «Анна Андреевна занята в эту неделю переводами, все сроки вышли», и, конечно же, козырное, «она неважно себя чувствует». Утвердить для визита весенние дни все никак не получалось. Марина подключила к переговорам Иосифа, но даже под его напором удалось договориться, и то предварительно, лишь на июнь. Марина была, впрочем, уверена, что за извиняющимся голоском «помощницы» стоят властные распоряжения самой Ахматовой. Мнилось, что поэтесса тянет время: давать сеанс передумала, а прямо отказать девушке ценимого ею поэта было неудобно. И казалось, ее догадки верны: ни весной, ни летом провести сеансы рисования так и не удалось, «звоните теперь в сентябре». Продолжать ли напирать на старуху?

И все же позвонила. Уже в конце месяца, почти уверенная, что снова пойдут отговорки. Заранее для себя решила: в случае неуспеха попытка будет последней. И вот тут-то, о чудо, лед тронулся, Марине с ходу удалось согласовать визиты — их будет два — на начало октября. На первый сеанс она прибыла, разумеется, вовремя и точно не для того, чтобы услышать: «Анна Андреевна просила передать извинения…» Придет ли вообще? С учетом трудностей в переговорах не удивилась бы ничему.