Книга Бродский, Басманова, третий, страница 5 – Рамиль Халиков

— Да, — отвечала она. — Да, вы правы.

Отвечала, не глядя на него. Не глядела бы и в пол — если б было возможно. Закрыть бы глаза, умереть — только бы не слышать этот поучающий и правильный голос.

Прощались сухо. Надевала пальто, а он уже и не предлагал помощь: будто боялся прикоснуться, будто осквернена. Повинная, пойманная на взлете, не смотрела на мастера, он же все пытался попасть под ее взгляд. В его поведении, впрочем, чувствовалась нотка молодцеватости, будто отразил опасную атаку врага; нет, не так — будто впустил к себе в комнаты женщину, овладел ею, и вот, удовлетворенный, выпускает. Зная, что свое получил, понимая наверняка, что больше ее не увидит.

Такой — нет, не увидит.

— У вас, Марина, наверняка есть юноша — тот, кто любит. Не верю, что такого не существует.

Смотрел, впрочем, так, будто надеялся услышать «нет». Взглянула на него наконец — коротко, холодно.

— Да, есть, — ответила. — Боря.

Зачем-то назвала имя, словно важно было доказать, что явилась сюда не от одиночества. Добавила:

— Да, он любит меня.

— Вот и хорошо, славно. Вам с ним нужно быть. С ним! Понимаете? Там оно, ваше настоящее чувство…

Она молча, горько повернулась к двери, засов отворился легко.

— До свиданья, Марина! — крикнул в спину, выпуская из квартиры. И только тут в голосе его прозвучала досада — какая бывает, когда сладок плод, и мог быть твоим, но ты отказался от него сам. Кивнула неопределенно, в сторону, не оборачиваясь.

— Не забудьте: через неделю первый сбор года, — гулко, в потолок, скакнул его голос.

И хотела ответить — но придет ли теперь? К чему делать вид, что ничего не произошло? Не обещая ничего, не оглядываясь, стала спускаться как в пропасть — вниз по крутой, удлинившейся до бесконечности лестнице.

2.

У двери парадной Марину ждал, почесываясь, приблудный кот — приподнял мордочку навстречу шагам, беззвучно мяукнул. Обратив к нему пустые глаза, все ж удивилась — наглая рыжина была у того не только в шерсти, но и во взгляде. Широко распахнула дверь, выпуская животину. Холодная сердцем, остановилась на крыльце — спокойно, почти без дрожи, застегивая верхнюю пуговицу пальто. Да, просто пуговицу — ту, что душит, что невыносимо подпирает горло, но она ее застегнет. Прощальным выстрелом хлопнула в спину дверь — рука не дрогнула и тут. Справившись с пуговицей, шагнула со ступенек, прошла еще несколько шагов — и только тут ее объял жар, и только тут настиг стыд от этого немыслимого утра.

Остановившись, воздела руки, пытаясь холодом ладоней унять огонь, объявший лицо; щеки горели так, будто была отхлестана от души, и отхлестана — понимала уже — по праву.

Вместе с тем почувствовала и облегчение, освобождение от своей муки: рубикон перейден. Ее вышвырнули прочь на мертвый синеватый ленинградский снег. Вышвырнули со всеми сладостными полотнами, которые успела уже было в своем воображении нарисовать. Ах, дура, какая же дура! Да как посмела помыслить!

Будто в тумане, добрела до остановки, села в троллейбус, проехала положенное, снова сошла на снег. Ускорилась, шла стремительным ходом по улицам. Голова пыталась найти тротуар к дому — но ноги сами сворачивали в переулки, намеренно удлиняя путь: надо было обдумать, осмыслить, побыть одной. Постепенно возникало ощущение недоделанности, смутное чувство, что, освободившись от одной муки, она должна разобраться и с другой, — и вначале не понимала, с какой именно. Пошла медленнее, размышляя — это ощущение, этот зов к избавлению был столь явственен, сколь и неуловим одновременно. А едва поняла, встала как вкопанная; ясно предстало, что должно последовать после.