Книга Бродский, Басманова, третий, страница 151 – Рамиль Халиков

— Не объявится, ты же знаешь.

— И тогда был уверен, а ведь явился, ворон, — нервно вздернул подбородок. — И что я все о нем да о нем?

— Согласна. Не будем ворошить.

Нет, письмо отдавать не будет — сейчас решила твердо. Зря писала.

— Да, Марина, да. Лучше о будущем.

Смотрел на нее долго, выразительно, прощально:

— Марина… А ведь можем и не увидеться больше. Ты прости меня за все, а?

Она молчала, и он требовательно повторил.

— Прости, да?

Она кивнула. Он успокоился, достал сигареты, закурил.

— Прости, что требую, так сказать, простить… Но хочу расстаться светло. Шел сюда, хотел просить ехать со мной. Не попросил, но считай, что попросил. Ведь знаю, что откажешь.

— Да.

— А я ведь и потом напишу об этом, в письмах буду просить приехать. Поклялся себе наперед — не писать ничего такого. И все равно ведь паду ниц. А ты откажешь. Или даже сделаешь вид, что не помнишь тех письменных мольб…

Перед уходом словно бы мялся, наконец, спросил, уже у порога:

— Если бы было позволено менять судьбы… Стала бы менять свою?

Голос его прозвучал глухо, словно был неуверен, нужно ли задавать вопрос. Да и прозвучит ли ответ, на который рассчитывал?

— Так да или нет?

Взглянула прямо. Чувствуя, как поднимается в теле дрожь, произнесла:

— Нет, Ося, я бы не стала ничего менять.

Лицо поэта стало жестким, коротко кивнул, словно ожидал именно этих слов. Из квартиры выходил осторожно, опасливо закрывая за собой дверь — словно покидал преисподнюю. Когда та затворилась, Марина окаменела. А ведь и вправду: видятся, возможно, в последний раз… Выскочив на лестничную площадку, крикнула отчаянно вслед:

— Постой! Я тебя провожу!

Вышли из подъезда вдвоем, уже с успокоенными, мягкими выражениями на лицах — как бывало в давние времена. И словно бы они снова пара. В глазах Иосифа мелькнуло озорное выражение. Нетерпеливым, почти хозяйским жестом остановил женщину, степенно идущую мимо. Неожиданно вынул из недр своей сумки отцовский фотоаппарат.

— Сфотографируйте нас! — попросил он ее. — Пожалуйста! Это очень важно!

Не сговариваясь, оба встали у той самой лепнины — меж масок, украшавших фасад дома. Бродский сделал зверское лицо, под стать мужской физиономии на барельефе; лицо же Басмановой приобрело легкомысленное, кокетливое выражение — под стать женскому образу. Пожилая интеллигентная женщина улыбнулась — в этой улыбке отразилось какое-то ее собственное воспоминание о молодости — и с видимым удовольствием нажала на кнопку.

4.

Настал день его отъезда — и оставаться в доме было немыслимо. Знала, что самолет Иосифа вылетает в два часа дня — сообщили общие друзья, — старалась не смотреть на циферблаты. После полудня не выдержала, почти панически выбежала в прихожую, будто спасаясь от невидимого, быстро разгоравшегося в ней огня. Одевалась наспех, покидала квартиру с облегчением. Вышла из дома, еще не зная куда побежит, но, когда обернулась по сторонам, глотнула с первозданной дикостью свежего воздуха — решение пришло почти сразу: на вокзал. Конечно же, на вокзал!

Марина ехала в электричке — в другую сторону от аэропорта. Порой оглядывалась в сторону воздушной гавани, все надеясь разглядеть тот самый самолетик; и в какой-то миг, кажется, даже увидела. Замерла, не дыша, и только сердце забилось в отчаянии — далекий, серебристый очерк самолета, уверенно поставивший крестик на ее голубых небесах.