Книга Бродский, Басманова, третий, страница 133 – Рамиль Халиков

Ее терзали странные, противоречивые ощущения, пока ехала сюда. Несомненно, ей хотелось утолить чувство вины перед Осей. Поддержать его. Она была виновата — и просто не могла не сказать ему «прости». Сказать это не в шум телефонной линии, когда на тебя глядит несколько пар любопытных глаз — да и на него, вероятно, тоже. И не в боязливом письме — ровные буквы, ряд фальшивых восклицательных знаков. А по-настоящему, вот так, наедине, глаза в глаза… Допускала даже постель — но понимала, что, так или иначе, на этом нужно будет поставить точку. Точку яркую, выразительную, красивую. И ведь почти удалось — шла к грузовику, понимая, что на этот раз действительно все, их отношения с Бродским завершены. Иосиф в прошлом, и ей оставалось сделать к своей новой жизни всего лишь несколько шагов.

А потом появился Митя.

И возник этот ненужный скандал. И потом, там, на дороге — она просто вынуждена была сделать шаг к Иосифу, пообещать, что вернется. И она вернется к нему в деревню — потому что дала слово. И получается, все, чем жертвовала, чем мучилась — все оказалось напрасным. Приехала в Норенскую с тяжелым камнем в кармане, но этот камень немыслимым образом оказался краеугольной плитой в фундаменте, заложенном под новый виток их отношений с Бродским.

Тут же явилась отчаянная, пугливая мысль — а не ищет ли для себя оправданий? Что, если на самом деле искала предлог — вернуться к нему, гонимому? Нет-нет, это невозможно…

Митя вновь застонал, взглянула на него с испугом. Утром он проснется, откроет глаза, вздрогнет, все вспоминая и вновь ее оглядывая — но уже новым, брезгливым чувством, которого прежде никогда не знала в его глазах. Интересно, простил бы он — обман, измену? Она бы на его месте — никогда. Иногда лучше и не знать ничего. «Идиот, — думала она, — какой же идиот. Сделал только хуже!» И потом: «Хуже для себя же».

Понимала, что расстанутся сразу же, по приезде в Ленинград — и от этой мысли стало легче.

1.

Тяжелая поступь времени, грохот желтых каблуков Солнца, ворвавшихся из дурного сна в дурную же явь, заставивших пробудиться. Долго лежала с закрытыми глазами, чувствуя себя мертвой, плоской, никому не нужной. Что ж, могла позволить — был редкий день, когда в квартире, обычно многолюдной, просыпаешься одна.

В танцевальном зале вовсю хозяйствовал утренний, да нет, полуденный уже луч, а Марина все не могла заставить себя подняться. Накануне долго ворочалась под тяжестью мыслей, не зная, как заснуть: ночные демоны — но кто же виноват; сама и виновата. Сон выдался кратким, беспокойным. И вот лежала теперь, чувствуя, как в памяти огненными цветами расцветает прошлое. Стучало в висках, билось сердце, обида обвивала горло серой змеей. Как будто все было вчера — и нет никакого завтра.

Поднялась, наконец. Умываясь, рассматривала себя в зеркало, выискивая морщинки, перебирая прожитые годы. Ныне год 1971-й, она в возрасте Христа. Сколько они смогли продержаться? Подумалось вдруг — мысль плоская, но верная, — что любовь, как мыло в руках: свежее, душистое поначалу, как же быстро оно превращается в скользкий обмылок былых чувств; и как легко окончательно его выронить.

Нет-нет, она дала Бродскому шанс — в год, когда вернулся из Норенской. Поначалу было непросто. Была и тяжесть на душе, от которой не успели избавиться — над отношениями все нависала тень той «дачки» с Финского залива. Но ведь была еще и неутоленная, яростная тяга друг к другу. Все изменилось к лучшему, когда удалось съехаться. Совместное проживание предложил Ося, жилплощадь нашла она. С Эдиком ее познакомил отец: молодой художник промышлял оформлением спектаклей, а обитал в коммунальной квартире, в которой у него было две бедно обставленные комнаты. Зато со своей собственной кухней и даже своего рода прихожей — это была, как он выражался, «квартирка в квартире». Вторую из комнат Эдуард и отдал им под съем. Когда же отлучался — а делал он это часто, умудряясь получать заказы на оформление спектаклей по всему Союзу — в их распоряжение отходила и вся его жилплощадь. Иосиф шутил, что пошел на «коммунальное повышение»: вместо родовых «полутора комнат» у него теперь было целых две. Гостей любил встречать фразой, что их комнатка «оказала бы честь и спартанцам» — в ней прописались седая тахта, стол, часто занимаемый печатной машинкой, да пара табуреток. Был, наконец, самодельный шкаф для одежды и тумбочка с электроплиткой — готовили отдельно.