Книга Право одной ночи, страница 42 – Кая Вереск

Он долго молчал, и в этом молчании я увидела то, чего никогда не позволял себе показать прежде, — настоящую, неприкрытую уязвимость.

— Потерять то, к чему я не имел права привязываться, — сказал он наконец.

Внутри всё сжалось от отвращения к себе — за то, что даже теперь, после всего увиденного сегодня, его голос по-прежнему отзывался чем-то тёплым где-то под рёбрами.

Он подошёл ближе, и, когда его пальцы коснулись моего лица, я не отстранилась — хотя внутри всё кричало о предательстве.

Но именно в эту секунду, глядя в его тёмные, полные раскаяния глаза, я приняла решение.

Если я оттолкну его сейчас, если позволю недоверию проступить на моём лице, — я потеряю единственную возможность добраться до правды. А, если позволю ему поверить, что между нами по-прежнему всё, как было, — я получу то, чего не смогла найти ни в кабинете, ни в ежедневнике: его полное, безоговорочное доверие.

Это было хуже, чем, то, что я живу все эти недели под чужим именем. Теперь я предавала не только его, но и саму себя, превращая собственное тело в оружие.

— Прости меня, — прошептал он, наклоняясь ближе, и его губы коснулись моих — осторожно, будто спрашивая разрешения.

И я ответила.

Не потому что простила, а потому что каждое движение, каждый стон, каждое прикосновение отныне становились частью плана, единственным доступным мне оружием против человека, который был сильнее меня во всём остальном.

Поцелуй быстро стал глубже, требовательнее, и я позволила себе утонуть в этом ощущении, зная, что чем убедительнее я сыграю свою роль, тем ближе окажусь к правде.

Его руки скользнули по моей спине, притягивая ближе, и я, вопреки всему, что кипело внутри — боли, ненависти, горькой тоски по тому теплу, которое, казалось, я потеряла безвозвратно, — прижалась к нему сильнее, чем когда-либо прежде. Может, потому что тело помнило то, что разум уже осудил. А может, потому что где-то в глубине, за всей этой ложью и расчётом, всё ещё жила крошечная, отчаянная часть меня, которая хотела, чтобы это оказалось неправдой — чтобы он оказался невиновен.

Он подхватил меня на руки, и я не сопротивлялась — только зарылась пальцами в его волосы, притягивая ближе.

Мои ноги обвивали его талию, пальцы путались в жёстких, чуть влажных после душа волосах, а губы не размыкались — мы целовались так, будто пытались выпить друг друга до дна.

Спальня встретила нас прохладой и полумраком. Князь опустил меня на край кровати, и матрас прогнулся под нашей тяжестью. Он выпрямился, глядя сверху вниз, и в его глазах горело то самое пламя, которое я когда-то боялась, а теперь — теперь оно вызывало во мне яростную, почти болезненную жажду.

Его пальцы легли на край моей блузки — и рванули в стороны с такой силой, что пуговицы брызнули в разные стороны, застучали по полу, как градины. Я ахнула, застигнутая врасплох этой грубой, почти животной нетерпеливостью. Тонкая ткань разошлась с треском, обнажая плечи, ключицы, край кружевного бюстгальтера.

— Прости, — выдохнул он хрипло, но в его голосе не было ни капли раскаяния. Только голод.

— Не извиняйся, — ответила я, и мой голос прозвучал ниже обычного, наполненный тем же нетерпением, что снедало его. — Продолжай.

Его глаза вспыхнули — тёмным, опасным огнём, — и в следующую секунду его пальцы уже сминали остатки блузки, стягивая её с моих плеч. Ткань трещала, но ему было всё равно. Мне тоже. Я подалась вперёд, помогая ему избавиться от неё, и наши губы снова встретились — в поцелуе, который больше напоминал схватку, чем нежность.