Книга Право одной ночи, страница 27 – Кая Вереск

Утро выдалось непривычно тихим. Я спустилась к завтраку чуть позже обычного, дав себе несколько лишних минут перед зеркалом чтобы собраться с мыслями, которые за ночь так и не улеглись в сколько-нибудь связную картину.

Князь уже сидел за столом, когда я вошла, — в своей привычной позе, с чашкой кофе и телефоном в руке, — но что-то неуловимо отличалось от всех предыдущих завтраков. Он поднял на меня взгляд чуть быстрее обычного, будто ждал моего появления, а потом снова уткнулся в экран с почти демонстративной сосредоточенностью.

— Доброе утро, — сказала я, садясь на своё место.

— Доброе.

Повисла пауза — не тяжёлая, но странная, наполненная тем, о чём ни один из нас не решался заговорить первым. Я потянулась за кофейником, и в тот же момент он потянулся за ним же, и наши руки на долю секунды соприкоснулись над столом. Оба отдёрнули их одновременно — почти синхронно, почти комично, — и я, не удержавшись, коротко рассмеялась.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на удивление собственной реакцией, а потом сам подвинул кофейник в мою сторону — уверенно, будто и не было секунду назад никакой заминки.

— Прошу, — сказал он, и голос его звучал ровно, почти буднично, но взгляд задержался на мне чуть дольше положенного.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается непривычное, тёплое смущение.

Он вернулся к телефону, я — к своей чашке, и несколько минут мы молчали, оба старательно избегая темы, которая всё равно незримо присутствовала между нами, занимая куда больше места, чем любой из привычных разговоров о планах на день.

— Как спалось? — спросил он наконец, и в этом обычном, ритуальном вопросе, который он задавал мне каждое утро, на этот раз прозвучало что-то новое — настоящий интерес, а не привычная проверка на очередную ложь.

— Плохо, — призналась я, впервые за всё время ответив честно на этот вопрос. — Слишком много думала.

Он отложил телефон — полностью, а не просто на секунду, — и посмотрел на меня с той же прямотой, что и накануне у вольера с лисицей.

— О чём же? — спросил он тихо, и в его голосе не было ни капли той неуверенности, что мелькнула мгновение назад, — только спокойное, немного властное любопытство человека, привыкшего получать ответы на свои вопросы.

Я открыла рот, чтобы ответить — то ли отшутиться, то ли, наоборот, сказать хоть часть правды, — но так и не успела, потому что где-то в глубине дома хлопнула входная дверь и по коридору застучали быстрые, лёгкие шаги, вовсе не похожие на осторожную поступь прислуги.

— Он что, правда решил прятать новую пассию, никому не показывая? — раздался звонкий, насмешливый девичий голос ещё до того, как дверь в столовую распахнулась настежь.

На пороге стояла девушка — совсем юная, лет семнадцати, с растрёпанными от ветра волосами и рюкзаком, небрежно закинутым на одно плечо, будто она заскочила не в особняк, а в студенческое общежитие. Она была не похожа на Князя ни одной чертой — светлее, мягче, с живыми, любопытными глазами, — и всё же в развороте плеч, в том, как уверенно она держалась, безошибочно читалось семейное сходство.

— Соня, — произнёс Князь, и в его голосе прозвучала смесь досады и той самой, редкой теплоты, которую я уже начинала распознавать под всеми его масками. — Тебя разве не должны были предупредить, что нельзя врываться без звонка?