Книга Право одной ночи, страница 13 – Кая Вереск

Уехал. Сердце пропустило удар. Я постаралась, чтобы голос звучал равнодушно:

— Понятно. Спасибо.

Она кивнула и продолжила работу, а я медленно, стараясь не выдать волнения, вышла в коридор. Дверь за мной закрылась, и я на мгновение прислонилась к стене, переводя дыхание. Весь день. Целый день в моём распоряжении. Если я собиралась найти доказательства, лучшего шанса могло не представиться.

Я дождалась, пока она закончит и её шаги стихнут в конце лестницы, и только после этого двинулась в сторону кабинета.

В дневном свете кабинет выглядел иначе — менее таинственно, но всё так же внушительно. Я закрыла за собой дверь и на мгновение замерла, прислушиваясь. Тишина. Только маятник напольных часов где-то в гостиной отбивает секунды — размеренно, неумолимо, как метроном, отсчитывающий отпущенное мне время.

Я подошла к столу. Документы, счета, чертежи — ничего подозрительного. Провела пальцами по краю столешницы, задержалась на ручке верхнего ящика — не заперто, но внутри лишь канцелярские мелочи и старые визитки. Пусто.

Тогда я повернулась к книжным шкафам. За стеклянными дверцами — тома в кожаных переплётах, папки с маркировками, старые архитектурные дизайны. Я методично просматривала корешки, выискивая хоть что-то, что могло быть связано с отцом, — фамилию, название проекта, знакомую пометку на обложке. Ничего.

И тут я заметила ежедневник. Он лежал на краю письменного стола, почти скрытый под стопкой бумаг, и выглядел не так, как остальные вещи Князя: старый, потёртый, с выцветшей кожаной обложкой и золотым тиснением, которое почти стёрлось от времени. Но почерк был его, судя по другим записям в документах.

Я пролистала несколько страниц, пробегая глазами по датам трёхлетней давности, и вдруг замерла. Знакомый адрес. Улица, номер дома — это была мастерская моего отца. Сердце ухнуло вниз. Я вгляделась в страницу, пытаясь прочитать, что было написано рядом с адресом, — но в этот момент в коридоре раздались шаги.

Тяжёлые. Уверенные. Мужские. Они приближались, и вместе с ними — голоса. Двое мужчин обсуждали что-то, и по мере того, как они подходили ближе, слова становились различимее: «...проверить сигнализацию в восточном крыле...».

У меня была секунда. Может, меньше. Я сунула ежедневник под стопку бумаг так, как он лежал до меня, но выходить через коридор было уже поздно — они стояли прямо за дверью. Окно? Слишком высоко. И тогда я заметила нишу за портьерой — узкое пространство между тяжёлой бархатной шторой и стеной, в котором вполне мог поместиться один человек.

Я скользнула в нишу за портьерой и замерла, превратившись в статую. Ткань щекотала лицо, тяжёлый бархат давил на плечи, как саван, и в этой удушливой темноте я слышала только собственное сердце — оно колотилось где-то в горле, гулкое, оглушительное, предательски громкое. Мне казалось, что этот стук разносится по всему кабинету, что он отражается от стен, от книжных шкафов, от начищенного до блеска паркета, и что любой, кто войдёт сюда, услышит его раньше, чем заметит меня.

Дверь открылась. Я зажмурилась, хотя в темноте за портьерой это не имело смысла, — просто инстинкт, детский, беспомощный: если я не вижу их, то и они не видят меня.

Они вошли в кабинет и остановились где-то у стола, и я явственно представила, как начальник охраны обводит комнату своим цепким, профессиональным взглядом, который не пропускает ни одной детали.