Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 3, страница 39 – Миф Базаров

Палец плотнее лёг на спуск.

И встал.

Рода-то я не знаю. Преступница, что вытеснила живого и начала тут с крови, или призванная обрядом, как Анна, ни в чём не виноватая? Контур один, цвет один, а приговор разный. Покуда не разберусь, не стреляю. Инквизитор сперва разбирается, потом карает. Этому меня и учили.

Маша дышит в полуметре и ни разу меня не предала.

Рефлекс — своё: жми.

А я — нет.

Перед глазами поплыли воспоминания, кусками, вспышками. Всё, что я помнил про Машу.

Первый день. Пономаренко загнал на штурм четверых практикантов и двух инквизиторов, неделю как получивших чёрные плащи. Я вытащил её из той переделки вместе с остальными. Затем совет, где Маша повела себя не как остальные. А потом она протянула мне руку. Без пульса. Пульс пришёл через секунду, но слишком ровный.

Как она дралась в банке на Садовой. Троих полицейских разобрала за пару секунд: шаг назад, заход за плечо, удар в шею. Голыми руками, без магии, будто всю жизнь только этим и занималась. А не как коричневый плащ на первом выезде. Охотник.

Как её пропихнули ко мне в напарники. Зашёл в свой кабинет, а там уже сидит она, и мои карандаши стоят строем. «Спросите Софью Михайловну». Протекция с самого верха. Софья Михайловна, Иван Иванович. Адепту-первогодке.

Резонатор в «Орске». Древний накопитель, про который я и не слыхал, а она назвала сходу, как старого знакомого. И чужую ауру натянула за пятнадцать секунд — адепту на такое нужны минуты, если он вообще это умеет.

И газлайтер у колонны, сквозь зубы, сквозь свою боль: «Ренегатка. Мы знаем, чья ты».

Они знали. Враги знали, кто она, а я — нет.

Слишком всё это непонятно. Слишком много для одной девчонки.

А главное — я ей поверил.

Спину доверил. В храме, в бою, в двух мирах подряд. Мы прошли плечом к плечу, и она ни разу не дрогнула, не дала мне упасть.

Рядом спал монстр, которого подсветил мой дар. Дышал ровно и тихо.

И ведь ни разу меня не предала.

Чёрно-белый мир инквизитора, что спасал меня до сих пор и делил людей на хороших и плохих, треснул.

Я снял палец со спуска. Большим пальцем придержал курок, плавно отпустил.

Под рёбрами шевельнулось то, чему я этой ночью наконец дал ход. Тепло. Никуда не делось, лежало там же. Вот и весь я теперь: в одной руке ствол, под рёбрами тепло, и всё это о ней.

Дождаться, пока проснётся? Ну уж нет, хватит!

И дело не в стыде. Канал между нами открыт. Стоит Черкасовой выплыть из сна, и она поймает всё, что у меня сейчас наверху. Контур. Револьвер. Всё до последней мысли. Канал не заглушить, пока мы рядом. Значит, надо уходить.

Я сунул револьвер в кобуру. Тихо собрал раскиданную по полу одежду, свою и её вперемешку. Забрал свою. Её кобуру с лёгким револьвером оставил на тумбочке, где лежала. Вышел в коридор. Там и оделся, ненадолго прислонившись к холодной стене у двери, словно сбегающий любовник.

В номере осталась спать Маша.

И тут же всплыли слова Петра в трактире: «не гони ты её от себя по старой привычке».

Вот и не погнал.

Сам ушёл.

* * *

На улице стояло ясное утро, солнце уже грело вымытый дворниками булыжник, и от него шёл лёгкий пар. Где-то за углом звякал трамвай. «Урал» ждал у крыльца гостиницы, рядом её «Иж». Я перекинул ногу через седло, но заводить не стал.

Что дальше?

Совещание. Утром, в управлении. Глава ордена, Филипенко, Пономаренко и местные начальники, с которыми я так и не познакомился вчера, одним словом, вся верхушка. Туда бы и мне надо заглянуть, я всё же теперь инквизитор по особым поручениям.