Книга Семь шагов к Сатане. Лик в бездне, страница 221 – Абрахам Грэйс Меррит

Они были так отвратительны, что глаза Грейдона ощутили нечто вроде удара. Он зажмурился. Когда он открыл глаза, город исчез. Вместо него появился широкий ландшафт, освещенный двумя – шафрановым и зеленым – солнцами. Солнца с большой скоростью вращались вокруг друг друга.

При их смешанном свете были видны деревья. Формой деревья походили на гидр, полипов. Их мясистые, напоминающие корчившихся змей ветви были облеплены огромными бесформенными цветами, обладающими какой-то отвратительной красотой. Цветы раскрывались, из них выскакивали какие-то аморфные существа. Существа тут же вырастали и превращались в ужасных, непристойного вида демонов. Они сражались друг с другом, мучили друг друга, спаривались.

Подавляя тошноту, Грейдон зажмурился. Всплеск аплодисментов подсказал ему, что Создатель снов закончил.

Грейдон почувствовал глубокую ненависть к этим людям, находившим восхитительными те ужасы, которые он видел.

Теперь Создатели снов следовали один за другим, и греза за грезой разворачивались на сплетенной из лучей паутине.

Некоторые зачаровывали Грейдона, и он смотрел, не в силах оторвать глаз.

От других он содрогался до глубины души и искал убежища в объятиях Кона.

Некоторые – их было немного – отличались превосходившей все на свете красотой: миры джиннов, вышедшие прямо из «Тысячи и одной ночи». Среди них – мир чистых красок, ненаселенный мир.

Краски сами из себя создавали гигантские симфонии, бесчисленные гармонические последовательности. Этот мир не вызвал большого одобрения мужчин и женщин, чье песнопение создавало интерлюдию в промежутках между грезами.

А были грезы – сплошь резня и жестокость.

Чертовщина, разврат и осквернение, чудовищные оргии и шабаш. Зрителей возбуждали лишь отвратительные фантазии, по сравнению с которыми самый черный ад Данте показался бы раем.

Грейдон услышал приглушенный шепот; его покрыл голос Лантлу – высокомерный, вибрирующий от ликующего предвкушения.

На фоне серебряного светила появилась голова женщины. В красоте ее лица было что-то неприятное, какая-то едва уловимая порча, будто в жилах женщины струилась сладостная гниль. Когда ее голова растворилась в туманных очертаниях диска, Грейдон понял, что видел, как ее глаза открылись на мгновение – фиолетовые, источающие зло глаза, пославшие быстро какой-то сигнал туда, где звучал хвастливый голос Лантлу.

Послав сигнал, они закрылись.

Впервые за все время на амфитеатр пала абсолютная тишина, тишина ожидания, тишина тревоги и упования.

Под ударом мчавшейся с огромной скоростью мысли женщины занавес дрогнул, но паутина не исчезла, как прежде.

Вместо этого по ней расползлась тонкая пленка. Пленка ползла, играя оттенками. Так растекается масло по прозрачной поверхности пруда. Пленка быстро уплотнялась, стремительно мелькали краски.

Сквозь пленку быстро поползли темные тени. Они наползали друг на друга, стремясь к одной точке и останавливались там, на краю сплетенной из лучей паутины. Они все быстрее ползли одна за другой со всех концов занавеса, собирались вместе, делались все плотнее и обретали форму.

Они не только обретали форму, они становились материальными!

Негнущимися пальцами Грейдон вцепился в каменную балюстраду.

На паутине образовалась человеческая фигура, темный гигант ростом в добрые десять футов. Его фигуру обрамляли медленно текущие краски. Уже не тень, нет, нечто материальное…