Книга Дела минувшие, страница 116 – Николай Свечин

— Но в постоялых и заезжих дворах запрещено иметь буфеты, – удивился Лыков.

— По соседству отыскали. Долго ли русскому человеку найти место, где он превратится в свинью?

— Продолжайте, Федор Иванович. Чем он его?

— Съемом для сапог.

— Чем-чем?

Коллежский асессор процитировал телеграмму дословно:

— «Ударил голове чугунным съемом сапог зпт проломив голову тчк». Они тяжелые бывают – чем не орудие убийства? В Благовещенске негодяя звали уже иначе – Захаром Лобзиковым. Ранее не привлекался, значит, не рецидивист, а потому заслуживает снисхождения. Два с половиной года арестантских рот.

— И приметы совпадают?

— Один в один. Рост, цвет глаз, шрамы от банок на пояснице – все как у нашего Перегородкина. Понятное дело, никто в Благовещенске не стал сличать два преступления, которые совершены были в разных городах в разное время одним человеком. Только когда приехал Лыков, возник такой вопрос.

— Все? Два убийства?

— Нет, было еще третье, – спохватился Петров. – В Якутске в прошлом году. Как под переводную бумагу: драка в питейном заведении, убийство по неосторожности без умысла. Виновный – Иван Полудкин, крестьянин-переселенец.

— Там Полудкин, у нас Перегородкин. Плохо у него с фантазией. Но как он здесь оказался? Бежал из арестантских рот?

Полицмейстер даже поперхнулся от возмущения:

— А они ему в Якутске дали всего полтора года! Разжалобил судейских тем же, чем хотел прикрыться здесь, у нас: получил-де оскорбление по морде, взыграло ретивое, не он первый начал… Но полтора года уже чересчур. Да и те он отсидел не полностью и вышел на свободу месяц назад. Законно и с документом. Купил новый паспорт и опять за старое!

Лыков стал озабоченно тереть лоб:

— Что-то не сходится. Зачем нашему злодею – назовем его наконец подлинным именем Игнат Звенцов – нужно так часто садиться в тюрьму?

— Сами сказали: привычка убивать. Не может себя сдержать, идет и отбирает еще одну жизнь.

— Но, Федор Иванович, он хоть и маньяк, но при этом еще и фартовый. Сел, вышел, быстро сел по новой, снова вышел через несколько лет. И тут же опять на нару? А волей успеть надышаться? А разбойничать когда?

— Алексей Николаич, да он не разбойник, а маниак. Был бродяга, такой неуемный, что власти решили запечатать его в дальних улусах. Помните, как написано было в иркутской бумаге? Пятнадцать лет шатался по государству. Приговорен за доказанное нежелание прекратить такой образ жизни… Звенцова нельзя мерить нашей меркой. Он из другой материи: вольная птица, такому тюрьма – дом родной. Не все бродяги – воры и разбойники, есть просто лодыри и лентяи. Люди, живущие одним днем, без всякой ответственности за семью, за близких…

— А есть цепные убийцы^[118], – в сердцах сказал надворный советник. – Кто знает, сколько он еще погубил людей? Не все нам ответили, не все случаи попали в полицейские архивы. Если по судам поискать, что мы там обнаружим?

Полицмейстер стукнул кулаком по столу:

— Ничего больше искать не будем. Того, что нашли, достаточно. Теперь Звенцову ехать на Сахалин! Пятнадцать лет, а то и двадцать. Вы сами только что оттуда. Хорошо ли ему придется в Воеводской тюрьме?

Лыков вспомнил бараки в Дуэ, в самой страшной из сахалинских тюрем, и ответил:

— Плохо. Но пора харламу туда – заслужил.

Таубе сел на транспорт «Бобр» и уплыл в Александровский пост. Алексей остался один и продолжил дознание. Он чувствовал, что дело Звенцова не закончено и в нем еще остались тайны.