Книга Темные гастроли, страница 103 – Валерий Шарапов

— Падла! Сдохни, падла, — шептал налетчик, глядя прямо в глаза лейтенанта. — Сдохни, доставь мне такое удовольствие…

Лейтенант начал задыхаться. Он еще пытался сопротивляться, но с каждой секундой силы покидали его.

— Пошел к черту, — выдавил он и, высвободив руки, большими пальцами с силой надавил на глазные яблоки преступника.

От боли тот взвыл, но шею не отпустил. Напротив, его хватка стала еще сильнее. Так они лежали некоторое время: налетчик сверху, сжимая шею, лейтенант снизу, изо всех сил вдавливая пальцы в глазницы противника. «Не одолеть мне его, — пронеслось в голове лейтенанта. — Какая жалость. А я ведь даже жениться не успел». В голове зашумело, сознание начало уплывать, и лейтенант ослабил руки. Мысленно он уже простился с жизнью, как вдруг хватка на его шее ослабла, в легкие ворвался воздух, и телу вдруг стало легко. Лейтенант открыл глаза и увидел, что его противник лежит на земле и корчится от боли, а над ним возвышается майор Девяткин. На губах его играет победная улыбка.

— Я его одолел, товарищ майор? Я взял его? — еле слышно вымолвил лейтенант.

— Взял, Грачев, можешь не сомневаться, — хохотнув, ответил Девяткин. — Теперь он от нас никуда не денется!

На площади перед Театром драмы имени Кольцова собрался весь город. Казалось, такое количество людей площадь просто не в состоянии вместить в себя, и все же так оно и было. Люди стояли на дорожках, на газонах тенистой аллеи, на ступенях театрального здания и даже на скамейках. Вездесущая ребятня облепила заборы, карабкалась на деревья и на спортивные снаряды, установленные на игровой площадке. Взрослые держали в руках цветы. Море цветов. Многоцветные астры, строгие георгины, величественные гладиолусы, их менее величественные собратья поздние хризантемы, бархатцы и циннии. И конечно, гвоздики: красные, белые, двухцветные. От такого количества цветов воздух наполнился благоуханием. Цветочный запах висел над площадью, и его не в силах был унести легкий ветерок, дующий с водохранилища.

На ступенях театра установили высокую трибуну, искусно задрапировав дешевую фанеру бархатом двух цветов: красным и черным. Выглядела трибуна одновременно величественно и печально. Ряд микрофонов, прилаженных к трибуне с помощью стальных струбцин, отбрасывал тень на мягкую ткань. Одиноко стоящий графин с водой позвякивал в такт торжественной музыке, льющейся из шести мощных стоваттных колонок, расставленных по периметру площади. Все вокруг было пронизано ожиданием чего-то важного, слишком ценного для того, чтобы пустить на самотек, слишком личного для каждого из присутствующих.

А в здании театра шли последние приготовления к намеченному торжеству. Директор театра нервно мял в руках платок и вышагивал из угла в угол по пустому фойе. Его шаги гулким эхом отдавались от стен, взлетая к потолку. Актеры разошлись по гримеркам — наносить последние штрихи в тщательно продуманные образы. Сегодняшний вечер слишком много значил для них. Каждый актер, задействованный в благотворительном спектакле, был решительно настроен выложиться на все сто процентов. Звукорежиссеры и осветители, гримеры и костюмеры, художники и рабочие сцены, билетеры и даже уборщицы — все готовились к этому дню, как еще никогда в жизни не готовились ни к одной премьере.