Книга Женщины — серийные убийцы: как и почему они становятся монстрами, страница 245 – Питер Вронский

Как свидетельствовала на суде сестра Грезе, когда Ирма в первый раз приехала из лагеря домой, она носила форму лагерной охранницы, за что отец избил ее и велел никогда больше не возвращаться.

В Равенсбрюке Ирма прослужила год, после чего в марте 1943 года ее направили в место, которое доктора СС иногда называли anus mundi – задницей мира – жуткую болотистую дыру, занимавшую площадь, равную примерно сорока американским городским кварталам: лагерь Аушвиц-Биркенау, где было убито свыше миллиона человек. Лагерь третьего поколения, он был одновременно и концлагерем принудительного труда, и масштабным конвейером уничтожения. Прямо в лагерь вели двойные железнодорожные пути, по которым каждый день прибывали грузовые вагоны с тысячами депортированных евреев из самых отдаленных уголков оккупированной Европы – из городов Греции, Румынии, Венгрии, Италии, Югославии. (Евреи Германии, Польши, России, Северной и Центральной Европы были уже по большей части убиты – либо расстреляны на месте, либо уничтожены в лагерях смерти второго поколения.)

Высадившись из поезда на платформу, люди проходили «сортировку»: те, кого оставляли жить, двигались в одну сторону, те, кого обрекли на смерть, – в другую, к четырем огромным строениям размером с железнодорожный вокзал, которые служили крематориями и газовыми камерами одновременно. Сегодня их можно увидеть на аэрофотоснимках, которые делают бомбардировщики B-17 ВВС США, пролетая над ними по пути к своим целям в этом районе. По фотографиям легко представить, какую огромную площадь занимают эти фабрики смерти, – стоит сравнить их с вагонами, выстроившимися на путях рядом. Две гигантские подземные газовые камеры легко вмещали от тысячи двухсот до тысячи пятисот жертв каждая.

Врачи СС прямо на платформе «отсортировывали» самых старых, самых юных, а также слабых, больных и немощных, отправляя их примерно в пятиминутный путь до ближайшей газовой камеры. Конечно, необязательно было иметь медицинское образование, чтобы определить, кто пригоден к рабскому труду, – это мог сделать кто угодно. Но каждый раз, выбирая, кому жить, а кому умереть, врачи фактически брали на себя ответственность за судьбу человека, переводя убийство в плоскость медицинской процедуры, прописываемой доктором. Как говорил Виктор Брак, руководивший немецкой программой «эвтаназии»: «Только врач решает, как распорядиться шприцом».

Те полицейские – «обычные люди» – которые вышибали мозги одному ребенку за другим, а потом и их рыдающим матерям, в конце концов сходили с ума. Нацисты хоть и научились временно провоцировать психопатию, но, как оказалось, долго удерживать в этом состоянии не могли: убийцам не давало покоя то, что они делали. Поэтому в Аушвице этот процесс поставили на конвейер и превратили в медицинскую процедуру. Это перестало быть убийством – так же, как никого не убивает хирург, вонзающий острый, как бритва, инструмент в тело пациента. Это была «расовая гигиена» в исполнении профессиональных медиков. Они исцеляли немецкую расу, уничтожая еврейскую бациллу, которая ее заражала. На платформе врачи работали постоянно, в резерве всегда имелась еще одна бригада медиков, если понадобится помощь [234].

Опять-таки, мы имеем дело с вариантом «искусственной психопатии», внушенной государством, – псевдонаучным медицинским обоснованием серийных убийств. Один из выживших, сам ученый, вспоминал, что врачи, сортировавшие узников, сначала в шутку, а затем всерьез начали использовать медицинский термин therapia magna[45]: