Книга Тень Голема, страница 65 – Анатолий Леонов

Монахи озадаченно переглянулись.

— Нет, брат, – ответил за всех отец Елизар, являвшийся старожилом монастыря со дня его основания, – туда никак нельзя. Окромя двух дубовых дверей со сторожами у порога, никаких других лазеек нет.

— А где есть? – ухватился за ответ чернеца отец Феона.

Елизар задумчиво почесал бугристый нос и хитро прищурился.

— В престольной! Есть там один потайной ход с пристенком. Для чего, сказать не скажу. Знаю только, что зодчий Федор Конь его по распоряжению самого государя Федора Иоанновича смастерил!

— Показать сможешь?

— А чего не показать, коли найду? Давно там не был!

— Хорошо! С этим решили. Дело за малым. Как заставить Собрание поменять трапезную на престольную?

— А тут я попробую, – произнес доселе молчавший келейник Серафим. – Есть у меня на этот счет кое-какие мысли.

— Отец Агафон, поможешь? – обратился он ко второму монаху.

— Всегда пожалуйста! – пробасил тот, на удивление легко, одним движением, подняв с лавки свое грузное тело.

Около полуночи с небольшим отрядом телохранителей в лагерь вернулся гетман Сагайдачный. Был он изрядно возбужден и источал вокруг жесточайший аромат польской гожалки^[77]. Впрочем, будучи обладателем железного здоровья и луженого организма, пить он мог, как добрый конь. Именно поэтому совсем необязательное изобретение итальянского монаха Валентинуса и большой команды алхимиков из Прованса практически не оказывало на него никакого иного действия, кроме чрезмерной болтливости и беспредметного веселья. В этом отношении они с королевичем Владиславом, по заверению знающих людей, безжалостным громилой и отчаянным жизнелюбом, но при этом человеком трезвомыслящим, походили друг на друга, как родные братья. Отчасти именно это обстоятельство повлияло на длительность и теплоту прошедшей встречи.

Спрыгнув на землю с высокого красавца, венгерского жеребца редкой караковой масти, Сагайдачный с места начал хвалиться перед встречавшими его казацкими старшинами тем, какой сердечный прием оказал ему Владислав и какими подарками одарил. Ни на миг не замолкая, гетман направился в настоятельские палаты, желая как можно быстрее начать совет с прибывшими эмиссарами гетмана Ходкевича^[78], встречавшими его у красного крыльца. Французы в своих высоких ботфортах с красными каблуками^[79], фиолетовых пурпуэнах и широкополых шляпах с пышными плюмажами выделялись из общей толпы, как утонченные европейские негоцианты среди пестрой толпы китайских лавочников. Впрочем, судя по сизым носам, одеты иноземцы были явно не по погоде. На дворе стоял один из последних дней сентября. Грустное время – когда с деревьев осыпалась листья, а лужи на остывшей земле за ночь покрывались толстой ледяной коркой. Видимо, поэтому позади французов стоял лакей, державший на вытянутых руках пару плотных, свободного покроя манто со смешным для русского слуха названием – кабан.

Сагайдачный шел первым. Чуть сзади пристроился войсковой кантарей Ян Чубарь, за которым, тяжело сопя, семенил служка, волоча два казенных ведра запечатанных личной печатью великого подскарбия короны Николая Даниловича. Ведра были одним из щедрых подарков наследника короны. В одном из них бултыхалась ароматная жубрувка, во втором – выдержанная старка. При свете запаленных костров у казначейских палат казаки деловито снимали с подвод малую часть из семи тысяч штук моравского сукна, выданного им за поход на Москву. Ловкий военачальник и тут расстарался, не дав полякам обмануть запорожцев.