Книга Тень Голема, страница 48 – Анатолий Леонов

Феона хмыкнул себе под нос и неопределенно пожал плечами:

— Вернусь в лагерь к Прозоровскому, найду отца Афанасия, а там посмотрим.

Монах встал с лавки, вежливо поклонился всем оставшимся и неспешно направился к выходу из комнаты. Начальник Земского приказа задержал его словами:

— Поезжай. Я найду тебя, коли понадобишься. Только давай договоримся. Обо всем, что было сегодня…

Проестев приложил указательный палец к губам.

— Это излишне, – улыбнулся отец Феона. – Я умею хранить тайны.

Он еще раз посмотрел на стол, заваленный бумагами умершего думного дьяка, и покачал головой:

— Говорят, смерть превращает жизнь в судьбу. Стоит признать, что смерть Третьякову удалась весьма плохо.

Уже сто лет, как между Мясницкой и Покровкой, на полпути от Белого города к Скородуму, широко раскинулась одна из самых больших дворцовых слобод в столице. Почти все жители этой слободы занимались крестьянским промыслом, доставляя на царскую кухню урожай из свежих овощей, фруктов и зелени. Подводы со снедью шли в Кремль неиссякаемым потоком, а царский двор требовал новых разносолов. Некоторые особо рукастые из слободских так поднаторели в своем мастерстве, что умудрялись выращивать в нехитро слаженных теплицах диковинные по московским меркам дыни и арбузы. Пробовали разводить хурму, персики и виноград, но прихотливые южане суровыми московскими зимами вымерзали на корню. Впрочем, и без того слобода числилась среди наиболее зажиточных в Москве. Звалась слобода Огородной, или просто Огородниками.

Огородники были всегда шумны и многолюдны. Имелась здесь своя достопримечательность – единственная в Москве церковь Харитона Исповедника, место паломничества обитателей как самого стольного града, так и его многочисленных посадов. Старая деревянная церковь парадным фасадом глядела на Хомутовку, главную улицу слободы, всегда заполненную народом, в то время как тыльная сторона была мрачна и пустынна, ибо выходила на заброшенное кладбище «московских немцев»^[53], коих в Огородниках к тому времени осталось совсем немного. Вернее сказать, всего один, «немец» Андрюшка, выполнявший работу сторожа и пономаря полуразрушенной кладбищенской часовни. Остальные иноземцы Огородной слободы либо лежали здесь в качестве постоянных обитателей, либо переехали в другие, более подходящие для жизни места, коих в одной только столице насчитывалось с полдюжины.

На исходе второй стражи, между шестым и седьмым часом ночи^[54], на иноземном кладбище в Огородниках объявилось трое, одетых в черные балахоны, с вышитыми на них серебряными черепами с перекрещенными костями. Полная луна, изредка выглядывающая из-за обложных облаков, еще с вечера затянувших небо Москвы, выхватывала силуэты незнакомцев, медленно бредущих среди каменных крестов и мраморных надгробий, испещренных буквами нерусского алфавита. Откуда-то из глубины кладбища доносился монотонный бой большого колокола и слышалось тихое песнопение, странным образом похожее на латинский хорал. Кто мог среди ночи петь на кладбище духовные песни, оставалось только догадываться. Грозовое ненастье, холодные порывы ветра и стелющаяся мгла на перемежающемся фоне полной луны создавали ощущение тревоги и нереальности всего происходящего. Оттого казалось, что незнакомцы не шли, а парили в воздухе, словно бестелесные тени, окутанные хлопьями густого тумана, клубящегося над землей. Продолжалось это до тех пор, пока один из некромантов, шедший сзади, не споткнулся об обломок кирпича, лежавшего на тропинке, и с диким воем человека, отбившего себе ногу, не завалился в кусты бузины, растущей на обочине.