Книга Восхождение Морна. Том 5, страница 96 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

Маша снова вздрогнула, но на этот раз осталась стоять на месте. Глаза блестели, нижняя губа прикушена, руки по швам сжаты в кулачки, и всё тело натянуто, как струна, готовая лопнуть от одного лишнего прикосновения.

Потапыч рванулся с места. Гриша, стоявший рядом, отлетел в сторону, как пустой мешок, даже не успев понять, что произошло, а медведь уже преодолел половину расстояния до Маши.

— Потапыч, стоять! — рявкнул я.

Медведь затормозил, взрыв когтями глину, и уставился на меня. В маленьких глазках плескалась ярость, и на секунду я не был уверен, что команда сработает.

Но сработала.

Я подошёл к нему, медленно, не торопясь, давая ему время привыкнуть к тому, что я рядом и что я не угроза. Присел на корточки, положил ладонь на широкую тёплую морду и почувствовал, как под моими пальцами подрагивают мышцы, готовые в любой момент снова броситься вперёд. Потапыч заворчал, глухо и низко, но голову не отдёрнул, и я погладил его между глаз, там, где шерсть была короткой и мягкой, как у щенка.

— Послушай меня, мишка, — сказал я тихо, потому что на зверей нельзя давить криком, если хочешь, чтобы они тебя поняли, а не просто испугались. — Я знаю, что ты её любишь. Знаю, что хочешь её защитить. Но именно поэтому тебе нужно сейчас сидеть на месте и смотреть, потому что если она не научится принимать удары без тебя, однажды тебя рядом не окажется, и тогда ей будет по-настоящему плохо. Понимаешь? Не сейчас плохо, а потом. И по-настоящему.

Потапыч смотрел на меня, и я не знаю, сколько из моих слов он разобрал, но что-то он понял, потому что ворчание стихло, и напряжение начало медленно уходить из его тела, как воздух из проколотого мяча. Он перевёл взгляд на Машу, которая стояла в двадцати шагах и смотрела на нас со слезами в глазах, но всё же не звала его на помощь.

Потапыч тяжело фыркнул, обдав мне лицо горячим дыханием, которое пахло мёдом, после чего развернулся и потопал обратно на своё место. Улёгся, положил морду на лапы и продолжил следить за хозяйкой, давая понять каждым граммом своей медвежьей туши, что он здесь, он всё видит и его терпение не бесконечно.

Я поднялся с корточек и поймал себя на мысли, что фамильяры иногда понимают больше, чем люди. Половина моих бойцов не уловила бы сути с первого раза, а медведь уловил: не полез, не заупрямился, просто принял и отошёл. Хороший мишка. Умный мишка. Надо будет принести ему мёда вечером, заслужил.

— Павел, продолжаем, — сказал я, подходя обратно к ним. — Маша, дыши. Вдох через нос, выдох через рот. Не зажимайся.

Третий удар. Четвёртый. Пятый. Павел постепенно перестал коситься на медведя после каждого тычка и начал попадать ровнее, хотя рука у него по-прежнему заметно тормозила на подлёте, будто в последний момент какой-то внутренний голос орал ему «ты что делаешь, идиот, это же девочка».

Маша принимала. Молча, стиснув зубы, с лицом, на котором было написано всё, кроме удовольствия. После каждого тычка она вздрагивала, но каждый раз чуть меньше, чем в предыдущий, как маятник, который постепенно теряет амплитуду и начинает качаться всё ровнее.

Дар показывал знакомую картину: страх плавал вокруг шестидесяти процентов, иногда подпрыгивая до семидесяти на особенно удачном тычке, но между пиками проседал, и в этих просадках мелькало что-то новое, тихое и упрямое, как травинка, которую наклоняет ветер, а она раз за разом выпрямляется обратно.